Голубая свастика

выдали миску, — хороший знак. А вот лишиться ее вдруг оказалось бы большой бедой, поэтому Равиль тут же припрятал ее в карман своей полосатой робы, в которую облачился по приказу капо.
А вот второму парню не повезло — карманы у его робы оказались оторваны. Он обратился с этой проблемой к капо и тут же получил заслуженный удар дубинкой по лицу. Таким образом, теперь он стал выглядеть ненамного краше Равиля. Из разбитого носа хлынула кровь, заливая робу.
— Что тебе еще не нравится? — спросил у него капо, похохатывая. — Или тебе сшить костюмчик на заказ?
Равиль тем временем приладил к своим ногам колодки. Он не представлял, как можно в них ходить, тем более с израненными ступнями. Ни обработать раны, ни перевязать их пока не было никакого шанса, но он решил сделать это при первой же возможности.
Капо отвел их в комнату для умывания, выдал ведра и тряпки и приказал мыть полы в бараке. Набирая воду в ведро, Равиль успел ополоснуть лицо влажной ладонью и сделать пару глотков воды.
Они принялись за уборку. Пока вода была еще не грязная, юноша, пользуясь тем, что надзиратель отвлекся и вышел, поспешно помыл в ведре ноги, не снимая колодок.
— Куда миску дел? — шепотом спросил он у своего напарника.
Но тот ему не ответил, не желая общаться, и демонстративно отвернулся. Равиль сначала удивился, а потом смекнул, в чем дело. Судя по внешности и речи он был немецкой национальности, и разговаривать с евреем считал ниже своего достоинства. Кроме того, он опасался выдать местонахождение своей миски, которую, очевидно, уже успел надежно припрятать. Ну что ж, юноша совсем не огорчился, что его игнорировали, и сосредоточился на мытье.
Монотонная работа успокаивала нервы. В месте с этим шоковое состояние постепенно отступило, и парень ощутил желания плоти, а именно: резко и одновременно захотелось есть, пить и в туалет. Также стала нарастать боль в разбитой прикладом скуле, истерзанных ступнях и пояснице.
Однако человек живет, пока что-то чувствует, пусть даже боль, и эта истина была бесспорна.
В первый день парень еще плохо ориентировался в том, что происходило в бараке. Когда заключенные вернулись, убогое помещение наполнилось гомоном нескольких сотен мужских голосов. Все вышли на построение. Перекличка происходила примерно час и, как говорил Карл, это было еще очень недолго. Наверно, притомившиеся за день на жаре конвойные спешили покончить с делами и скорее отправиться на ужин.
После узников покормили: каждому выдали по куску эрзац-хлеба и по половнику травяного отвара. Равиль, никогда еще в жизни не пробовавший эрзац, механически грыз подсохший и безвкусный кусок и отвар выпил весь, так как пить очень хотелось.
Примерно через час остро встал вопрос о отправлении естественных нужд. Дело было в том, что узников заводили в санитарный блок по пути с работы, и потом, вплоть до самого утра, выходить из барака было категорически запрещено. Но Равиль сегодня не ходил на работу, поэтому и в туалет не попал. Он безумно устал, хотелось спать, ведь наконец предоставилась возможность полежать на нарах, но болезненное давление внизу живота не давало расслабиться.
Он знал, что нужно делать. Страждущие отлить часто объединялись в группу и организовано подходили к капо с соответствующей просьбой. Если тот был в хорошем настроении, мог и разрешить. Но сейчас юноша такой группы не видел. Значит, оставался лишь один выход — использовать собственную миску. Так он и сделал, а наполненную емкость пристроил в уголок между нарами и стеной. Утром содержимое следовало вылить в дырку в санитарном блоке, но ни в коем случае не на землю — за это могли и расстрелять, равно как и за попытку справить нужду в неположенное время и в неположенном месте.
Полежав еще немного, он решился провернуть одно дело. Оторвал кусок рукава от своей робы, обмакнул лоскут в миску, аккуратно отжал и протер израненные ступни. Моча — стерильная жидкость, была надежда, что это хоть немного, но послужит дезинфектором и ускорит заживление ран.
Кроме Равиля, на его нарах спали еще двое мужчин. К появлению новенького они отнеслись враждебно. Еще бы, им же стало теснее.
— Фашистская подстилка! — сквозь зубы, с ненавистью сказал по-русски сосед, тощий мужчина лет сорока, и повернулся спиной.
Самих слов юноша не понял, но о смысле догадаться было не трудно. Итак, конечно, в бараке уже знали, что он прислуживал офицеру СС, и это никого к нему не расположило. Как будто бы он попал в услужение по своей воле и мог выбирать свою судьбу!
Вскоре он забылся тяжелым и беспокойным сном. Подъем в лагере наступал в четыре тридцать утра, и тут же начиналась суматоха. Орали злющие, не выспавшиеся и не до конца протрезвевшие