Голубая свастика

он ничего не мог. Бунтом он добился бы избиений, и больше ничего.
Каждый вечер был секс. Они приноровились и выбрали позицию, в которой Равилю было наиболее комфортно: когда оба лежали на боку, то есть Стефан за спиной юноши. Проникновение уже не было столь болезненным, да и Стефан старался не вбиваться до упора и двигаться плавно и осторожно. Равилю было в это время разрешено ласкать себя самому, таким образом, он неминуемо кончал, чем всегда вызывал похвалы со стороны хозяина и прилив у того хорошего настроения.
Но самым противным, как ни странно, для Равиля оказались поцелуи. Если во время минета или секса он мог как-то абстрагироваться от ситуации, отвлечься на свои мысли, то этот поцелуй, когда Стефан проникал ему в рот своим настойчивым языком и начинал там мощно шарить, вызывали у Равиля рвотные позывы, и он отчаянно отворачивался и отбивался. Разумеется, офицера это бесило, и они ругались. Стефан как-то от досады побил его ладонями и подушкой.
— Да в чем дело? — психовал он. — Находясь в больнице, я вылечил все зубы, чищу их постоянно, не жалея порошка, так что изо рта у меня не пахнет. Чего тебе не хватает, привередливый ты сученыш?
Равиль горестно всхлипывал, он и сам был не рад, что лишний раз злил хозяина, но ничего не мог с собой поделать. Этот мужской поцелуй был для него просто невыносим, и он не мог справиться с отвращением.
— Если так дело пойдет и дальше, я решу, что ты меня совсем не любишь! — строго сказал офицер. Равиль поднял на него потрясенный взгляд. О какой любви этот сумасшедший вел речь? Дело было всего лишь в выживании. Но Стефану не было ровно никакого дела до его чувств. Он создал себе свой вымышленный мир, в котором бесправные рабы заменили ему семью, о чём он, видимо, мечтал, а симпатичного еврейчика назначил своим любовником и вообразил, что ежедневные изнасилования, которые он чинил над этим парнем, пользуясь своей неограниченной властью, есть любовь.
Иногда Равилю было его жаль до глубины души. Он уже понял, что сердце этого ужасного человека не прогнило окончательно, что он способен на великодушные порывы, да еще какие, и глубоко страдал от отсутствия любви и внимания. Как мог, Равиль высказывал ему свою приязнь. Получалось не очень естественно, хотя офицера, судя по всему, все вполне устраивало.
Немец решил проблему с поцелуями, чем впервые пошел навстречу парню. Стефан совсем перестал целовать его с проникновением языка в рот, ограничившись лишь поверхностными и скупыми прикосновениями своих губ к его лицу. Равиль в очередной раз почувствовал к нему признательность, однако он не на миг не забывал, что все, чтобы ни делал Стефан, было не для других, а для лишь него самого. Просто хозяину не нравилось ощущать отвращение своего партнера к себе, вот он и поменял тактику. И не больше! Однако гибкость немца в данном вопросе порадовала парня, и он от этого стал гораздо веселее.
И все же были у них восхитительные моменты близости, когда Стефан укладывал парня себе на грудь, гладил его по темным завиткам волос на голове, которые начали уже отрастать, и они шептались, говорили обо всем. Беседовать с немцем было очень интересно, он обладал здоровым сарказмом, на любое явление имел собственное мнение и был очень эрудирован. Стефан говорил ему все, что думал, называя вещи своими именами. Он рассказал правду о тех кошмарах, которые творились на восточном фронте, и о том, как его спасла русская санитарка, по имени Мария.
— Не будет никакой победы великого Рейха, — говорил Стефан тихо. — Мы все обречены, и скоро умрем. Я знаю это точно. Советский народ нельзя победить. Их слишком много. У них нет ни оружия, ни боеприпасов, ни медикаментов. Мирное население живет в полной нищете и ест траву. Но эта дикая и необузданная орда воюет днем, ночью и всеми доступными средствами. Их не запугать, так как они совсем не знают, что такое страх. Их не перестрелять — патронов не хватит. Повесишь десять, а на завтра они словно воскресают, и их становится сто. Им не нужны автоматы. Вилы, палки, ножи — все идет в ход. Придумали какие-то адские бутылки с зажигательной смесью и подрывают ими танки! Пробыв в России, я словно вернулся с того света. Сам не понимаю, как я, вопреки всякой логике, умудрился выжить! А какие там морозы, Равиль! Как же холодно! В своих кожаных офицерских ботинках я отморозил все пальцы на ногах, и они болят у меня теперь. Дело в том, что русские ходят в валенках. Это такие уродливые сапоги из валяной шерсти. Или же, как я заметил, они носят обувь на несколько размеров больше, поддевая в нее несколько пар шерстяных носков. Нам же, согласно уставу, ботинки выдают точно по размеру. Этот с виду мелкий недочет сгубил немало наших офицеров, а еще больше — рядовых солдат.*
О России Стефан мог