Голубоглазая ведьма

на лице улыбку.
– Ее имя Идилла. Пожалуйста, Ньюмен, передайте мое распоряжение всем слугам. Впредь ее должны называть не иначе как мисс Идилла.
– Будет исполнено, милорд.
Поколебавшись, дворецкий решился сообщить:
– Два парня из деревни, которые служили в замке, попросили отпустить их из замка. А миссис Дарвин докладывает, что одна младшая горничная тоже хочет оставить работу.
– Хорошо, пусть уходят, – сказал маркиз. – На их место будут приняты менее суеверные и невежественные люди.
Маркиз немного возвысил голос, чтобы его слышали молодые лакеи, стоявшие у входа:
– Я хочу, чтобы вы передали мое распоряжение старшим слугам. Если кто-то из прислуги не будет относиться с должным уважением к моим гостям, проявляя непочтение в их присутствии или за глаза, старшие слуги должны их немедленно уволить, Это понятно?
– Я передам ваше распоряжение миссис Дарвин и миссис Хедли, на кухню, милорд, – ответил дворецкий.
– Передайте миссис Хедли, что я очень доволен столом, – благодушно сказал маркиз. – Мне в жизни не приходилось есть лучшей лососины, чем та, которую подали вчера вечером.
– Благодарю вас, милорд! – сказал дворецкий. – Уверен, что миссис Хедли будет польщена вашей похвалой. Она очень волновалась, что после Лондона кухня в замке покажется вам слишком простой.
– Просто пища там и здесь – совсем разная. Передайте миссис Хедли, что я не только доволен кухней, но очень рад видеть на столе то, чего не найдешь в Лондоне.
– Благодарю вас, милорд, – поклонился дворецкий.
Маркиз и молодой управляющий вернулись в Ридж-Касл на заходе солнца. Маркиз испытывал приятную усталость.
Он проскакал много миль по ровной дороге на отличном жеребце, наслаждаясь простором и спокойствием, столь непривычными столичному жителю.
Он не скрывал радости от встреч с местными фермерами и их женами. Арендаторы были искренне признательны хозяевам за доброе отношение и наивно гордились своей принадлежностью к имениям Ридж-Касл, издавна пользовавшимся доброй славой по всему Эссексу.
При всех недостатках покойного маркиза Олдриджа ему нельзя было отказать в умении вести хозяйство и обращаться с людьми. Старший маркиз Олдридж был отличным землевладельцем и сохранял со своими арендаторами самые добрые отношения.
– Я уверен, что, если бы все английские землевладельцы следовали примеру Ридж-Касла, наша страна не знала бы всех этих бедствий – бунтов в деревнях, жестокости при подавлении беспорядков и этих диких протестов с битьем стекол и нападениями на членов парламента, – сказал Роджер Кларк.
– Сейчас нападают не столько на членов парламента, сколько на принца, – заметил маркиз. – И хотя на вооружении нападающих лишь слова, они бьют ими больнее, чем иным оружием.
– И поделом, – сказал Роджер Кларк, тут же поправившись: – Прошу прощения, милорд, я сказал это, не подумав.
– Вы лишь высказали вслух свои мысли, – возразил маркиз. – На самом деле принц едва ли в чем виноват. У него связаны руки. В его положении ему остается лишь искать развлечений, навлекая на себя всеобщее неудовольствие. Когда от него потребуется вершить государственные дела, он перестанет прожигать жизнь и честно исполнит свои обязанности.
Говоря это, маркиз вспоминал, как двумя годами раньше принц связывал большие надежды со своими планами лично назначить наместника в Ирландии.
Эту идею его высочеству подсказали виги. Однако в последний момент король не позволил сыну проявить инициативу. Принц потом с горечью говорил:
– Король упрекает меня за беспечность. Он то и дело пеняет за мои легкомысленные поступки, но, стоит мне взяться за серьезное дело, его вырывают у меня из рук, словно я провинившийся школьник.
Народ не понимал подоплеки событий, происходивших при дворе. Зато люди знали о неслыханно роскошных балах, которые задавались в Карлтон-хаусе. Общество будоражили слухи о многочисленных любовных похождениях наследника престола, а также его чрезмерном увлечении спортом — особенно боксом и скаковыми лошадьми.
Неудивительно, что вся страна считала его никчемным легкомысленным человеком, не замечая лучших качеств принца.
Вернувшись в замок и приняв ванну, маркиз спустился в столовую, где поужинал в одиночестве. Однако в этом величественном зале, стены которого были мастерски расписаны аллегорическими сценами, он не чувствовал себя одиноким.
По правде говоря, маркиз испытывал одно весьма прозаическое чувство – непривычный для себя голод. Хотя он проводил много времени в седле и в столице, ему почти не приходилось преодолевать за один день такие дальние расстояния.
Ему в голову приходила мысль, что большие