Горный цветок

он от них ничего не добьется. Все они просто влюбились в Мэдди в этот вечер и были готовы на все ради нее. Он схватил говорившего за воротник:
— Если не хочешь, чтобы я тебе разукрасил всю физиономию, сейчас же отвечай, что ты видел. Я думаю, этот человек хочет ее убить.
Три пистолета были мгновенно приставлены к голове ‘Ринга, и, дернувшись, старатель освободился.
— Что ты сказал? Я просто видел, как он выскользнул оттуда. Не могу припомнить, что видел его раньше.
Нахмурясь, ‘Ринг смотрел на мужчин, которые держали его на мушке. Судя по всему, они не представляли для него никакой опасности, если, конечно, случайно не поскользнутся на камне.
— Высокий? Маленький?
— Я бы сказал, средний.
— Темный? Светлый?
— Средний.
— Черт! — выругался в сердцах ‘Ринг и с силой сжал в руке окурок.
Проклиная себя на чем свет стоит, он шагал назад в лагерь. Как это могло случиться? Он знал, что она была лгуньей, однако на этот раз поверил ей. Ему хотелось избить себя за это. Она, видите ли, задела его чертову гордость. Стоило ей сказать парочку резкостей, как он тут же надулся, как маленький обиженный мальчик.
Кто поджидал ее в палатке? Не было ли у этого человека в руке оружия? Может, когда он, ‘Ринг, приподнял полог, Мэдди увидела наставленный на нее пистолет? Не спасла ли она ему жизнь тем, что его разозлила? ‘Рингу стало ясно, что, если бы она позволила, чтобы он, не подозревая о засаде, вошел внутрь, его скорее всего не было бы уже на свете.
«Дурак, — подумал он. — Какой же я дурак, что не понял этого сразу!»
Он внезапно остановился, вспомнив, как всю дорогу до лагеря Мэдди не переставая терла губы, а когда они пришли, сразу же потребовала, чтобы Эдит приготовила ванну. Чего же добивались у нее путем шантажа? Что такое мог кто-нибудь знать о ней, чтобы заставлять ее делать все эти вещи?
Приближаясь к тому месту, где они расположились на ночь, ‘Ринг замедлил шаг. Итак, как телохранители Сэм с Фрэнком были почти бесполезны. К сожалению, и сам он оказался ничем не лучше их. Он был настолько поражен мощью и красотой ее голоса, что совершенно забыл о своих подозрениях насчет возможного шантажа, утратил всякую бдительность.
Первой мыслью ‘Ринга, когда он подошел к лагерю, было сразу же броситься к ней в палатку и потребовать, чтобы она рассказала о том, что происходит. Но как он мог заставить ее это сделать? С помощью своей силы? Однако если он сам и проявлял иногда полную непонятливость, то о ней этого уж никак нельзя было сказать. С самого начала она не верила, что он может ей что-нибудь сделать. Она никогда его не боялась. И в этом была абсолютно права, так как он никогда в жизни не позволил бы себе обидеть женщину. Как же все-таки убедить ее ему довериться? Задавая себе этот вопрос, ‘Ринг внезапно понял, что
доверие было главным. Она должна ему довериться.
Из палатки вышла Эдит.
— Она закончила мыться?
— Да, и от всех этих ведер с водой, что мне пришлось для нее таскать, у меня просто раскалывается спина.
‘Ринг достал из кармана золотой и протянул его Эдит:
— Вот, возьми и делай все, что она тебя попросит.
— Я предпочла бы делать все, что попросили бы вы, — промурлыкала она.
Не обратив на ее слова никакого внимания, ‘Ринг вошел в палатку.
— Капитан Монтгомери! — вскричала возмущенная Мэдди. — Как вы смеете…
— Я пришел за портвейном, который, как помнится, вы мне предложили. Конечно, если вы не выпили его весь вместе с тем человеком, что был здесь раньше.
— Я не
угощала его портвейном… — Она поспешно зажала рукой рот.
— О? И чем же вы его в таком случае угощали?
Мэдди отвернулась.
— Не понимаю, о чем вы говорите. А теперь, капитан, будьте добры уйти. Я устала и хотела бы лечь в постель.
Он вытащил из-под столика складной стул и, раскрыв его, сел.
— Конечно, какие могут быть возражения, но мне все-таки хотелось бы попробовать вашего портвейна. — Он улыбнулся. — Может, составите мне компанию? Это вас успокоит.
— Я и так совершенно спокойна. Я всегда такая после выступления.
— Это действительно так? Вы уверены, что причина не в мужских поцелуях?
Мэдди отвела взгляд и вдруг начала дрожать, вспомнив прикосновение этого ужасного человека. Никогда в жизни ей не приходилось мириться с чьим-либо прикосновением, если оно было ей неприятно. С самого детства она привыкла считать себя не такой, как все, даже особенной, и это приучило ее относиться к себе с уважением. Когда ей было двадцать, он отдалась одному французскому графу, и эта их торопливая возня на кушетке оставила в ней такие неприятные воспоминания, что она никогда больше не делала подобных попыток.