Горный цветок

за непристойное поведение, хотя в чем конкретно оно выражалось, отец так и не объяснил.
Опять пошел дождь, похолодало, а они все сидели у костра, прижавшись друг к другу, ели индейку и кролика (которые им до смерти надоели), и Мэдди все говорила и говорила о своих родителях. Она рассказала ‘Рингу о матери, чьи картины получили признание и считались ценными свидетельствами неповторимого прошлого Америки.
К ночи стало еще холоднее. Они легли рядом, обнявшись, Мэдди была в замешательстве. Она принадлежала одновременно и к блестящему миру оперы, и к дикому миру Джефферсона Уорта, а ‘Ринг не вписывался ни в тот, ни в другой.
Она подставила ему лицо для поцелуя, но он отвернулся.
— Почему? — прошептала Мэдди. — Ты говоришь, что любишь меня, а сам отворачиваешься. Смотришь на меня с такой страстью и не хочешь прикоснуться.
— Ах, дорогая, неужели ты не знаешь, сколько людей наблюдает за нами.
— Наблюдают за нами?
— Трое скрываются где-то неподалеку. С самого начала они следят за тобой, впрочем, один преследует скорее меня, чем тебя. Прости мою щепетильность, но не хочется ласкать тебя перед зрителями.
— А кто же двое других?
Она уже знала про Чуткое Ухо и теперь поняла, почему он не подошел к ней той ночью, когда она свистела ему: ему было известно, что ‘Ринг неподалеку. Мэдди не могла сдержать улыбки. Оставив Мэдди на попечение ‘Ринга, Чуткое Ухо показал тем самым, что доверяет этому молодому человеку. С его стороны это было высшей похвалой.
— Один — человек, забравший моего коня.
— Ты говоришь об этом игроке?
— Игроке?
— Он похож на игрока. Ему бы расшитый золотом жилет и белую панаму. Не удивлюсь, если окажется, что он умеет петь.
— Не умеет, — быстро ответил ‘Ринг.
— Не уверена. Ну, а кто еще?
— Один из тех, с кем ты встречаешься, — проговорил ‘Ринг насмешливо. Он взял ее за руку, на которой было кольцо Лорел. — Тот, кто дал тебе это кольцо.
Отдернув руку, Мэдди прошептала:
— И поэтому ты ко мне не прикасаешься?
— Да, если не считать того, что я обещал этого не делать.
Она засмеялась:
— Ничего себе обещание. Ты сказал, что наши тела дополняют друг друга, что ты хотел бы целовать мои пальцы один за другим, что…
— Замолчи, — оборвал он.
Мэдди увидела, что ‘Ринг с трудом сдерживает возбуждение.
— Не говорил ли ты также о моих плечах, о сгибе моей руки?
— Мэдди, прекрати! — На лбу у него выступили капли пота.
— Что еще? — Она потерлась о него, будто пытаясь найти более удобное положение. — Что-то о моих ногах. Ах да, ты хотел целовать мои ноги. И где ты только такому научился. Ни один мужчина не целовал мне ног.
— Тебя вообще не целовал ни один мужчина. — Голос его звучал так, будто он испытывал сильную боль.
— Ха! Это ты так думаешь. Мужчины пили шампанское из моих туфелек. Один обещал мне рубиновое ожерелье, если я проведу с ним ночь. Мужчины были готовы на все, лишь бы я стала их любовницей. Но что правда, то правда — ни один не говорил, что хочет ласкать мои ноги. Плечи да, но ноги — такого не было.
При этих словах ‘Ринг взял ее за подбородок и, повернув к себе, впился ей в губы жадным поцелуем. Все на свете перестало для нее существовать. Она забыла, что кто-то, возможно, смотрит на них. Только этот поцелуй и этот мужчина имели сейчас для нее значение.
— ‘Ринг, — прошептала она, обняв его свободной рукой. — Дорогой мой.
Он первым оторвался от нее.
— Нельзя, Мэдди. Я не могу. Не могу, когда на нас смотрят. Слишком многие следят за нами.
Повернувшись, Мэдди прижалась к нему спиной. Оба испытывали огромное возбуждение, и у Мэдди от желания сводило все тело. Руки у нее дрожали, в голове мелькали различные картины: вот она проводит рукой по его ноге, вытаскивая колючки; вот он снимает рубашку, толкая ее карету из воды; вот приходит к ней ночью почти обнаженный.
— Мэдди, — предостерегающе сказал он, — думай о чем-нибудь другом.
— Откуда ты знаешь, о чем я думаю?
Он поднес руку к костру, и она увидела, что рука у него дрожит так же сильно, как у нее.
— Почему ты сказал «нет» в тот день, когда я вытаскивала колючки?
— Потому что тогда я был для тебя лишь капитаном Монтгомери — интересным, хорошо сложенным мужчиной, и мы были одни, а ты страстная женщина.
Мэдди фыркнула:
— Даже твоя сестра говорит, что ты некрасивый.
— Некрасивый в моей семье — понятие относительное.
— Избавь меня от этого, — пробормотала Мэдди. — С самого начала я знала, что ты тщеславен, но не подозревала, что до такой степени.
— А у кого лучший в мире голос? Она улыбнулась в темноте.
— Ладно, мы квиты. Значит, по-твоему, сейчас все