Город Эмбер: Побег

Гусеница была нежно–зеленого цвета, вся словно бархатная, с миниатюрными ножками–щетинками.
Дун всегда обожал насекомых. Он наблюдал за ними и записывал свои наблюдения в тетрадку, на обложке которой вывел: «Ползучие и летучие твари». Каждая страница тетради была разделена пополам вертикальной чертой. Слева были рисунки. Карандашом, заточенным как игла, Дун зарисовывал крылья бабочек с ветвящимися прожилками, лапки пауков, усеянные крошечными щетинками и вооруженные острыми коготками, жуков с их усиками и блестящей броней.
На правой половине страницы он вел дневник своих наблюдений. Он отмечал, что ест насекомое, где оно спит, где откладывает яйца и – если это удавалось установить – сколько оно живет.
Наблюдать за существами, которые умели быстро двигаться, – например за бабочками или пауками, – было непросто. Тут приходилось ограничиваться лишь отрывочными сведениями. А если он ловил их и сажал в коробку, то они беспомощно ползали там несколько дней, а потом умирали.
Но эта гусеница – совсем другое дело. Она, казалось, превосходно чувствовала себя в коробочке, которую Дун смастерил для нее. Пока она делала только два дела: либо ела, либо спала. Во всяком случае, это выглядело как сон – Дун не был уверен, что гусеница закрывает глаза. Да и есть ли у нее вообще глаза?
– Она у меня уже пять дней, – сказал Дун отцу. – Она стала в два раза больше, чем была, когда я поймал ее. Она съела двадцать пять квадратных сантиметров капусты.
– Ты все это записал? Дун кивнул.
– Может быть, в Трубах ты найдешь много новых интересных букашек, – сказал отец.
– Может быть, – сказал Дун, но про себя подумал: «Нет, этого недостаточно. Я не могу корпеть в Трубах, латая утечки, ловя жуков и притворяясь, что никакой опасности нет. Мне нужно найти там что–то важное, то, что поможет спасти город. Я должен это сделать. Просто обязан».

Неделя шла за неделей. Однажды вечером, прибежав с работы, Лина увидела, что бабушка сбросила на пол все диванные подушки, распорола обивку и вытаскивает из дивана куски ваты.
– Что ты делаешь? – удивилась Лина. Бабушка подняла глаза. Клочья набивки пристали к ее платью и запутались в волосах.
– Оно потерялось, – сказала она. – Я думаю, оно может быть здесь.
– Что потерялось, бабушка?
– Не могу вспомнить, – сказала старуха. – Но что–то очень важное.
– Но, бабушка, зачем ты ломаешь диван? На чем же мы будем сидеть?
Вместо ответа старуха еще больше надорвала обивку и вытащила огромный клок ваты.
– Ничего страшного, – сказала она. – Я потом все это починю.
– Давай лучше сейчас починим, – сказала Лина. – Сомневаюсь, что в диване можно найти что–нибудь очень важное.
– Откуда ты знаешь? – мрачно спросила бабушка.
Она уселась на изодранный диван, поджав под себя ноги. Вид у нее был утомленный.
Лина присела на корточки и стала собирать разбросанную по всей комнате вату.
– Где малышка? – спросила она.
– Малышка? – переспросила бабушка, непонимающе глядя на Лину.
– Ты что, забыла про ребенка?
– Ах да… Она… Я думаю, она в лавке.
– Одна?! – закричала Лина, вскочила и бросилась вниз по лестнице.
Поппи сидела на полу магазина. Она размотала большой желтый клубок и безнадежно запуталась в нитках. Увидев Лину, девочка горько заплакала.
Лина взяла малышку на руки, распутала нитки и постаралась успокоить ребенка, хотя у нее у самой дрожали пальцы от пережитого волнения. Выходит, оставлять Поппи с бабушкой теперь опасно. Счастье, что ребенок не свалился с лестницы и не расшибся. Бабушка уже давно страдала рассеянностью, но все же до сих пор не забывала о Поппи.
Когда они поднялись наверх, бабушка стояла на коленях на полу, собирая белые комки набивки и снова запихивая их в дыру, которую проделала в диване.
– Его здесь нет, – сказала она грустно.
– Чего нет?
– Того, что потерялось тогда, очень давно, – сказала бабушка. – Мой отец рассказывал мне об этом.
Лина вздохнула. Бабушка все больше и больше погружалась в прошлое. Она легко могла бы объяснить любому правила игры в камушки, в которые играла, когда ей было восемь лет, или подробно рассказать о празднике песни, в котором участвовала, когда ей исполнилось двенадцать. И уж конечно, бабушка прекрасно помнила, с кем плясала на ежегодном конкурсе танца на Кловинг–сквер, – ей как раз исполнилось шестнадцать. Но что было позавчера, она была не в состоянии запомнить.
– Они слышали его слова, он говорил об этом перед смертью, – сказала она вдруг.
– Кто слышал? Чьи слова?
– Моего деда. Седьмого