Говорящие с…

и мрачно, но не без интереса оглядел Эшу.
   — Так-так. Что, Сева, твой крутой дядя купил тебе новую няньку? Ну, ничего, получше старой. Наверное, многопрофильная? А ты чего молчишь-то, нянька? Чего на морозе?
   — Я на где? — спокойно спросила Эша.
   — Э, Сева, нянька-то у тебя зависла, — Толик осклабился, но тут же вновь посерьезнел. — Значит так, девушка. Еще раз увижу, что этот дебил хватает мою сестру, то не посмотрю, кто там его дядя, ясно?! Так что приглядывай за ним получше, поводок надень! Моя мать уже с Гречухиным на эту тему говорила! Если у него денег до хрена, то это не значит, что его дебильный племянник может лапать кого вздумается! Ясно, нянька?!
   Шталь неожиданно для себя взбеленилась и сообщила Толику, что если тот сию же секунду не покинет ее обозримое пространство, то она и ему устроит няньку, причем в белом халате, описала его внешность и личное времяпровождение с помощью разнообразных зоологических терминов и напоследок пожелала ему схватить сильнейший насморк и одновременно переломать на руках все пальцы. Тот, обидевшись, задал оригинальный вопрос: «Че?» — и попытался было взять Эшу за плечо, отчего Эша тоже обиделась, и Толик удивленно улетел в траву. С поваленной ивы долетели свист и гогот, а Сева сзади сказал:
   — Ух ты!
   — Обратитесь к специалистам, юноша! — свирепо сказала Шталь опрокинутому оппоненту. — Вам срочно нужна лоботомия!
   — Да ты… — пропыхтел тот, приподнимаясь, — да я…
   Эша аккуратно пнула его в бок, и Толик скатился к ласково журчащей Денежке. Сгущались сумерки, ивы тихо шелестели на легком ветерке, и Шталь глубоко вздохнула, в который раз удивляясь чистоте здешнего воздуха.
   — Дивный вечер, — задумчиво сказала она, потирая ладонь. — До свидания.
   Толик с трудом принял горизонтальное положение и злобно-опасливо посмотрел на нее.
   — Ты не нянька.
   — Да, не нянька. Я боевой прогульщик, — Шталь протянула руку, за которую тут же ухватился улыбающийся Севочка. — Пойдем, золотце, а то опоздаем на ужин.
   — Я тебе устрою! — не очень уверенно пообещал белобрысый, горестно глядя на свои измазанные землей штаны.
   — Пока, Толя! — сказал Сева.
  * * *
   Хризолит так разнервничался из-за ее предстоящей прогулки, что Эша, в конце концов, сняла его и оставила в комнате, но даже закрывая за собой дверь, все еще ощущала изумрудно-золотистое негодование камня. Оно тянулось за ней почти до лестницы и только там оборвалось. Эша прислушалась, замерев в полумраке. Дом спал, дом был наполнен совершенной ночью и снами. Интересно, спят ли предметы, снятся ли им сны и если да, то какие? Снятся ли столам пышные обеды, снятся ли зеркалам прошлые отражения, снится ли этому ковру перед лестницей касание чьих-то ног, а тому креслу — чье-нибудь седалище?.. Начавшееся было лирично размышление скатилось в иронию, и Эша, неуверенно переступив на месте босыми ногами, вздохнула и начала подниматься по ступенькам. Со второго этажа долетал раскатистый храп Аркадия Алексеевича — казалось, там погромыхивает вулкан средних размеров. Вероятно, дверь супружеской спальни была приоткрыта, и Эша превратила шаги в шажочки. Ее целью был третий этаж, куда ей, фактически прислуге, ходить запрещалось. Жилыми являлись первый и второй этажи — там были кухня, столовая, гостиная, спальни, третий же этаж был исключительно парадным. Там тоже были гостиные и спальни, там был кабинет, где иногда посиживал глава семейства, и там Гречухины держали свою самую дорогую мебель. Третий этаж был предназначен исключительно для любования, и Эша уже не раз представляла, как Тася или Аркадий Алексеевич запираются там вместе со своими бесчисленными стульями, шкафчиками и диванами и предаются медитации. Впрочем, по словам Наташи, и там было полным-полно хулиганистых призраков.
   Ступив на площадку третьего этажа, Шталь снова прислушалась, потом включила крошечный фонарик и осторожно отворила тяжелую резную дверь. Коридора здесь как такового не было, комнаты переходили одна в другую, и Эша, бесшумно вошла в первую, аккуратно ступая по пушистому ковру. Слабо пахло деревом, тканью, духами Таисии Игоревны и пылью. В полумраке мебель казалась бесформенными мрачными глыбами, но тонкий луч фонарика игриво трогал их и отнимал у тьмы то гобеленовый цветочек, то пухлого деревянного купидона, то золоченую львиную морду, то бронзовый медальон, и мебель оживала, и уже не виделась глыбами, когда луч ускользал — перед глазами Эши так и оставались пышные диваны, украшенные в китайском стиле комоды, бесподобные талашкинские шкафчики, величественные императорские письменные столы с пьедесталами. То и дело выплывали навстречу тускло поблескивающие псише,