Говорящие с…

не будет.
   — А как же ты?
   — А я уеду. Не из-за этого — вообще… Уговор ведь был не на вечность. Полное совершеннолетие — крупная сумма и до свидания, — Сева откусил кусок пирога. — Конечно деньги, Эша. Таким, как я, жить непросто. Не думала же ты, что я четыре года изображал дебила бесплатно? А так все было прекрасно — трогательная забота о больном племяннике, который заставляет жену вести себя примерно и которым можно наказывать своих строптивых детей. Между прочим, я очень способствовал его репутации.
   — В одном он прав, — Эша пожала плечами. — Если узнают, будет катастрофа. Либо они решат, что ты семнадцать лет их дурил, либо, что это чудо. Во втором случае тебя точно разберут на реликвии. Или отправят на опыты.
   — Меня это не устраивает, — мрачно сказал Сева. — Поэтому я и уеду подальше. Я справлюсь. Может, я и не очень дееспособен, но я вполне разумен. Я не только умею читать, но и понимаю, что читаю. Мне долго пришлось уламывать дядю, но он все же нашел мне неболтливых учителей — я езжу к ним каждый день. Знаешь, я плохо помню свою жизнь до четырнадцати лет. Как будто это была чья-то другая жизнь. Помню только мать, больницы, бесконечные массажи и упражнения… Все считают, что она ушла, потому что устала, но я знаю, что это не так, хоть и не знаю, что случилось. Просто однажды… ее вдруг не стало, а я оказался в какой-то комнате, с какими-то людьми… и я понимал их иначе, чем раньше. Они спрашивали, кто я, потом смотрели какие-то бумаги, позвонили дяде, он приехал… Он долго не мог поверить, что я — это я, он ведь знал меня всю жизнь. Может, это действительно чудо. Но, наверное, не такое уж хорошее, потому что оно забрало маму, и почему-то я уверен, что насовсем. И если оно вылечило мою голову, почему не вылечило и мои ноги?
   — Наверное, потому, что чудеса нельзя выбрать, — осторожно ответила Эша и улыбнулась. — Если, конечно, это не твои собственные чудеса.
   — Ну, — Сева чуть повеселел, — мне мои нравятся. В той комнате… тогда, я ведь первыми начал слышать и понимать не людей, а их, — он повел вокруг рукой, указывая на мебель, заполнявшую погруженную в полумрак комнату. — То что они говорили… рассказывали — это было так удивительно, так интересно. Это многому меня научило. Может, кто-то из них и изменил меня, кто знает… Ты, кстати, учти на будущее, что некоторая мебель бывает очень болтлива. Так что сидеть в кресле и постоянно думать или бормотать: «Соображай, Эша Шталь! Ты идиотка, Эша Шталь!» — не больно то здорово для конспирации с такими, как мы. Я все думал — ну кто ты такая? — Сева потер нос. — Значит… есть и другие?
   — Я не знаю. Те, кого я видела… вполне возможно, они вообще с тобой не связаны. И не болтай об этом, понял?
   — Но они говорят. И ты тоже… да?
   — Слушай, Сева, — Шталь насупилась, — они говорят, ты говоришь, я… я вообще не знаю, что я делаю, но в любом случае, это и их, и твое, и мое личное дело! Я тебе сказала, что мои цели самые безобидные…
   — Исследования, — Сева принял глубокомысленный вид. — Ты исследуешь сама? Или для кого-то?
   — Я не желаю больше это обсуждать! — резковато ответила Эша, потом ехидно сверкнула глазами. — Значит, утверждаешь, что твой секрет знает лишь дядя и учителя? Готова поспорить, что Инна тоже в курсе.
   — При чем тут Инна?! — даже в полумраке стало видно, как Сева густо побагровел. — Она просто…
   — Разумеется она исключительно просто, — Эша покладисто кивнула. — Не обращай внимания и не забывай, что у тети Эши все еще сотрясение мозга. Слушай, давай просто посидим, как собирались. Твой дядя внизу, твои братья-сестры ушли гулять с охраной, тети тоже нет дома… так что весь этаж в нашем распоряжении. Кстати, нам повезло, что на даче оказалось так много мебели.
   — Они отвозили туда мебель, которая им надоедала, — сообщил Сева с набитым ртом. — Не антикварную, конечно, обычную. И на даче она больше всего скучает и злится. Поэтому уговорить ее на что-то было совсем несложно. Никто ведь не спрашивает мебель, где ей нравится стоять, какое она предпочитает соседство. Никому не интересно, хотят ли стулья и кресла, чтобы в них садились именно вы, какую посуду предпочитают столы и буфеты, каких спящих любят кровати и все ли из них хотят быть удобными. Некоторые желают просто красоваться, некоторые вообще не любят, чтоб их трогали, некоторым нравится солнце, некоторым темнота и покой, некоторым вежливость, а некоторым — напротив, бесцеремонность. Они все такие разные… Видишь ли, не столько я уговаривал их на всякие… хм-м, шалости, сколько они договаривались со мной. Я лишь помогал им получить то, что они всегда хотели. По-моему, это справедливо.
   — Если ты и дальше будешь нести такую справедливость, в мире воцарится кавардак! — Эша вытянула