Говорящие с…

ноги. — Каждое рабочее утро вежливо садиться на табуретку, спрашивать у стола разрешения поставить на него сковородку и не дай бог сказать при комоде что-нибудь не то! В конце концов, разве это не мы их сделали?
   — А кто сделал нас? Может, это произошло с той же целью — кто-то сделал нас для удобства. Как мы — мебель или другие вещи.
   — Никаких теологических споров! — с ужасом отрезала Шталь. — И вообще посиди немного тихо, я еще не привыкла к тому, что ты столько говоришь. Было проще, когда ты только и делал, что просил мороженого и погулять — тогда я не чувствовала себя так глупо!
   Сева усмехнулся и замолчал, попивая чай, а мебель вокруг вздыхала и поскрипывала в полумраке, и игриво покачивал дверцами шкафчик-кабинет, приглашая поиграть. Сонно что-то бормотала софа на золоченых ножках, предпочитающая принимать на себя только женщин и непременно хрупких. Массивный дубовый буфет в углу был погружен в воспоминания о французской семье, в которой он жил до середины девятнадцатого века и к которой был очень привязан. Дремал старый классический секретер, довольный тем, что уже много лет его нутро совершенно пусто. Отреставрированный диван с фигурными выступами на спинке скучал по своей гобеленовой обивке, на которой были выписаны музыкантки-флейтистки, а новая, разрисованная цветами, ему отчаянно не нравилась. Шкафчик в китайском стиле грезил о ветре, прилетающем из апельсиновых рощ. Кажущиеся отчаянно надменными стулья с алой бархатной обивкой с удовольствием бы поиграли с кем-нибудь в лошадки. Дубовые резные стулья желали, чтоб на них немедленно кто-нибудь сел с размаху, а стулья с парчовыми сиденьями предпочитали вежливое обращение. Хрупкий журнальный столик боялся, что его в любую секунду сломают, и требовал не ставить на него тяжелые предметы, и сейчас в который раз силился сбросить с себя бронзовые часы. Трюмо с нетерпением ждало кого-нибудь, кто начнет перед ним прихорашиваться, а индийская скамеечка с таким же нетерпением ждала кого-нибудь, чтоб его уронить. Изящное креслице зазывало Эшу посидеть в нем, но Эша уже отлично знала, что у креслица сволочной характер, и сладить с ним невозможно. Тонконогое чопорное дамское бюро скучало по временам, когда пели романсы, а две стоявшие рядом горки-витрины — одна из груши, другая из ясеня — не выносили друг друга и желали пребывать на разных этажах. Но громче всех слышался массивный купеческий стол из соседней комнаты — ему хотелось, чтобы убрали вообще всю мебель, кроме него, а за ним устроили развеселое застолье с плясками и битьем посуды. Разностильная и разновозрастная, суровая и легкомысленная, аляповатая и предельно строгая, молчаливая и разговорчивая, погруженная во мрак и ловящая отблески каминного пламени стояла вокруг мебель, и каждой ведомы были свои тайны, и у каждой были свои желания и свои предпочтения, и, несмотря на их разнообразие, больше всего она жаждала любви и внимания, и Эша слушала ее удивленно и увлеченно, иногда задавая вопросы на этом странном языке без слов. Кто-то не нравился ей, кому-то не нравилась она, но, тем не менее, беседа ладилась — настолько, что кое-кто из предметов обстановки уже был не прочь на пару с ней устроить какую-нибудь совместную пакость и интересовался идеями, и дубовый буфет негодовал, словно престарелый лорд, в фамильном замке которого озорничает детвора.
   «Господи, я больше не думаю о них «что»!» — вдруг ошеломленно поняла Шталь.
   Это была катастрофа.
  * * *
   — Трогательная история, — констатировал Ейщаров совершенно нетрогательным голосом. — Очень трогательная и поучительная история.
   — Да, — согласилась Эша, сваливая вещи в багажник. — У меня до сих пор внутри что-то пощипывает.
   Ейщаров хмыкнул, после чего цинично предположил, что Эша, вероятно, съела что-нибудь не то. Шталь немедленно обиделась и выставила счет за травму головы.
   — Ладно, ладно, — примирительно проворчал Олег Георгиевич, — в следующий раз будете чаще оглядываться. А как ваша голова вообще?
   — Плохо! — Эша хлопнула багажником. — Кстати, предупредите, когда начнете кричать.
   — Чтобы вы отодвинули телефон подальше? Нет уж, кричать я начну совершенно неожиданно. Впрочем кричать мне на вас не за что. Ненужная и неважная конспирация, затянутое расследование, неосмотрительность — это, конечно, плохо. Но то, что вы сделали… кстати, почему вы это сделали?
   — Потому что… А можно, я скажу попозже? Я еще не придумала.
   — Можете вообще не говорить, — милостиво разрешил Ейщаров. — Забавно, Эша, что общение с вещами, похоже, добавило вам немного человечности в отношении к людям.
   — Разве раньше я была бесчеловечной? — Эша раздраженно открыла дверцу и плюхнулась