Говорящие с…

на лицо Гурина. Только спящая пара все так же безмятежно похрапывала под ворохом спутанных волос.
   — Нет, Лидия Сергеевна, — в голосе Петра Семеновича промелькнуло слабое подобие уважения. — Мой референт. Очень исполнительная и сообразительная женщина. Вообще-то я думал кого-нибудь из магазинных девок длинноногих, а она как-то намекнула в шутку… я и подумал, почему нет? Она ничего.
   — Вообще-то это я должна была крутить барабанчик! — озлилась Юля. — Ты мне обещал… а теперь еще, значит, и девки?!.. Мало того, что заменил меня какой-то старой лошадью…
   — Заткнись! — буркнул Петр Семенович. — Ты ее и не видела никогда!
   — Я ее помню — очень симпатичная женщина, — подал голос стоматолог. — Да и вовсе не такая уж и старая — лет сорок, не больше. Думаете, она могла сделать так, чтоб выиграли именно мы? Подтасовала выигрыши?
   — Да зачем ей это?! — казалось, искренне удивился Гурин. — Она у меня чуть больше года работает, получает достаточно, отношения у нас нормальные…
   — Знаю я твои нормальные отношения! — процедила Маланчук. — Интересно, сколько раз на дню…
   Ее слова прервал легкий звенящий звук, потом механический щелчок. Напольные немецкие часы тихонько вздохнули, словно пробуждаясь ото сна, маятник нелепо дернулся, потом мягко качнулся в сторону, поплыл обратно и мерно защелкал в привычном ритме. Резной лев над циферблатом, казалось, оживился, и в его деревянных глазах появилась заинтересованность. Длинная ажурная стрелка, остановившая ночь на половине второго, дрогнула и перескочила на тридцать первую минуту.
   — Боже мой! — прошептала Вера и, сомкнув ладони под рубенсовской грудью, обратила свой взор к потолку. Зоя-Оля воровато перекрестились, остальные затаили дыхание, не сводя глаз с раскачивающегося золотистого диска.
   — Ну, господа, — бодро сказал Максим, — похоже нам пришел…
   Но тут Зоя-Оля истошно заверещали, прервав не успевшую развиться оптимистическую речь, Юля с рыданием повалилась на распотрошенный диванчик, а администраторша испустила жуткий контральтовый вой тигрицы, у которой отнимают потомство. Коля-второй громко выразил свое отношение к происходящему с помощью трех наиболее популярных в русском языке букв и рванул цепь с такой силой, что в более недоброкачественном помещении от такого рывка вынесло бы и то, к чему крепилась цепь, да и всю стену в придачу. Увы, Иванов действительно не строил «хрень».
   — Надо же что-то делать! — суетился Гурин на конце своей цепи. — Надо же их как-то… Колька!
   Коля-второй, не прекращавший яростно-дергательных движений, вновь склеил слово из популярных букв, но на этот раз адресовал его не ситуации, а самому Гурину, и состоятельный человек цветом лица стал похож на свежесваренную свеклу.
   — Может, стоит попрощаться? — Сева, сидевший на полу, привалился к сиденью диванчика. — Рыбок жаль — они ведь теперь тоже состарятся.
   — Подожди, еще рано превращаться в скисшие сливки, — прошептала Эша, одной рукой держась за цепь, а другой — за хризолит и глядя на часы. Маятник, казалось, качался чуть быстрее, чем должен был, и длинная стрелка уже переехала к цифре десять, а короткая четко указывала на двойку. Шталь смотрела и пыталась ощутить часы. Пыталась понять, о чем они могут думать. Понять причину их действий. Что им мог внушить Говорящий, при условии, что он тут был? Отвращение к ним, прикованным? Ненависть? Чувство мщения? Или они делают это из любопытства?
   Вот переведу смешных людишек и че будет?
   В голове отчего-то нарисовался дебелый увалень, тычущий пальцами в розетку, картина испортила все попытки прочувствовать душу немецких часов
  так их и разэтак!
  и Шталь поспешно стерла образ, но вместо него появилась Эша Шталь жуткого вида, ибо сидела она в креслице, укутавшись в клетчатый плед, и вязала носок. Лицо Эши Шталь было убрано морщинами, редкие седые волосы затянуты в пучок, а на носу примостились очки. В соседнем креслице сидел Ейщаров и, поглядывая сочувственно, выписывал ей пенсию.
   Эша чуть не взвыла от ужаса, и вновь сосредоточилась на часах, умоляя, упрашивая, угрожая, мысленно падая ниц и гарантируя, что обцеловала бы их сверху донизу, если б у нее была такая возможность. Часть узников начала смотреть на нее довольно-таки дикими глазами — вероятно, кое-что она, увлекшись, произнесла вслух, но сейчас Эше на это было наплевать. Единственное, чего ей сейчас хотелось, это остановить часы. Но часы не останавливались. Часы оставались глухи к ее мольбам и угрозам и ощущались исключительно часами без желаний и эмоций. Просто часы. Что.
   — Если б я был на их месте, я б тебе в жизни не поверил, — кисло прогундосил Сева где-то