Говорящие с…

головой, глядя на свое пустое запястье.
   — Теперь я понимаю, что ты говорила о психологии аркудинцев, — Сева посмотрел на нитку, уходившую туда, где лежали его наручные часы, и тяжело опустился на пол. — Но нас там не было, Эша.
   — Там не было тебя, — Шталь сдвинула брови — в голову опять полезли глупые мысли о кошках, вязании и теплом солнышке. — Когда вещи не имеют значения, их забываешь очень быстро. Говорила же, я здесь училась. Я шла на причал, у меня там была встреча. Я даже не стала останавливаться. Не стала смотреть. Я видела такое много раз. И всегда это кончалось одинаково. И если б не ситуация, — она взглянула на свою ладонь, похожую на иссохший лист, — вряд ли бы я об этом вспомнила. И все остальные тоже. Даже для Гурина это не имело бы никакого значения.
   — Он может ошибаться. Мы все можем ошибаться, и дело тут может оказаться совсем не в той женщине… но, — Сева придвинулся ближе, — ты полезла за мной в тот дом, Эша. Тебе никто за это не платил. Тебя никто не звал на помощь. Что изменилось за эти три года?
   — Я встретила кое-какие вещи, — Шталь подмигнула ему, и Сева улыбнулся — прежней улыбкой мальчишки, мало что в жизни видевшего. — Ничего, мы еще покатаемся на катере.
   — По такому мокрому озеру? — Сева фыркнул. — Что ты! А вдруг я схвачу ревматизм?! В моем возрасте это опасно.
   — Заткнись.
   — Ладно.
   Из нутра часов, чей маятник все так же застыл на отлете, удерживаемый невидимой рукой, долетел едва слышный суховато-звякающий звук, похожий на смешок циничного человека, наблюдающего за противником, попавшим в идиотскую ситуацию. Все взгляды мгновенно метнулись к ним, словно послушные собачки — даже Юля, плотно укрытая волосами, приподняла голову, став похожа на оживающий стог. Наступила полнейшая тишина, и в этой тишине часы снова звякнули. Длинная стрелка, дрогнув, осторожно отступила на минуту назад, невидимая рука отпустила маятник, и он неторопливо качнулся, подмигнув золотистым диском, щелкнул, качнулся обратно и снова щелкнул, и мерно, деловито закачался из стороны в сторону. Длинная стрелка, вздрагивая, отсчитала еще несколько минут, после чего уверенно поплыла задом наперед, стирая уже отмеренное время с легким жужжанием, и резной лев над циферблатом приобрел сытый и сонный вид.
   — Это хорошо или плохо? — хриплым шепотом спросила Юля. Ей никто не ответил — все смотрели на часы, где все убыстряло и убыстряло обратный ход время, их собственное время — не мира, не гостиницы, ни мебели, ни ламп — только их собственное время, которым почему-то распоряжались старые часы, всегда бывшие лишь посредниками между людьми и временем. Это было нелепо. Это было неправильно. Но в смятенном и испуганном мозгу Шталь неожиданно нашлось место для мысли, что это не было так уж несправедливо. По крайней мере, с точки зрения часов в этом был смысл. Неосознанно она протянула руку, и навстречу скользнула испуганная ладонь Севы, отчего собственный страх сразу же растаял, уступив место злости на саму себя. Хороша, нечего сказать! Увезла мальчишку из пустой жизни в абсолютный кошмар! Встретила несколько своенравных вещей и вообразила, что теперь может все.
   Часы снова начали захлебываться боем, все стремительней становился бег стрелок, снова превращавшихся в золотистые всполохи среди застывшего хоровода черных цифр, и вновь отступали в прошлое недавно отсчитанные минуты, дни, месяцы… Время возвращалось к исходной точке — время, не имевшее ничего общего с ночью за окнами. Словно живые шевелились волосы, меняя цвет и будто втягиваясь внутрь черепов, ползли бороды, становясь все короче и короче, таяли морщины, возвращая коже прежнюю гладкость, разгорались потускневшие глаза и ногти росли обратно с легким звуком, похожим на сухой треск — вдвигались в кончики пальцев, будто какой-то диковинный инструмент. В пустых местах среди зубов как-то совершенно незаметно выросли полые стенки, почти сразу же заполнились, и вот уже на месте пропавшие зубы, и их можно вдоволь ощупывать языком, а из зеркала, подпрыгивающего в дрожащей руке смотрит Эша Шталь, которой двадцать четыре, лицо чистое и гладкое, волосы блестят, и ей совершенно не хочется вязать. Но стрелки все вращаются… кажется зеркальной Эше уже двадцать… нет, нет, хватит, Эша Шталь не хочет обратно в детский сад!
   — Конечно, я всегда хотел помолодеть, — жалобно провозгласил стоматолог, чья плешь вновь опоясалась волосами, уверенно наступавшими на гладкую блестящую макушку. — Но вначале следовало у меня спросить разрешения.
   — Сейчас все будем, как Колька, — Коля-второй приподнялся и согнул руку, зачем-то тщательно ощупывая свои бицепсы. — Елки, все насмарку!
   — Внимание, приготовьтесь! — провозгласил на весь