Говорящие с…

что у него непростая жизнь, но не понимаю, почему по этой причине теперь непростая жизнь должна быть и у меня? Если б он меня этой штукой…
   — Иди отсюда! — перебил его Олег Георгиевич и уткнулся в бумаги. Шофер пожал плечами и покинул кабинет, демонстративно хлопнув дверью. Ейщаров, не поднимая головы, насмешливо вздернул бровь, потом потянулся к запиликавшему телефону, и в тот же момент Михаил снова открыл дверь и притворил ее за собой — на этот раз очень аккуратно. Теперь его лицо хранило выражение привычной простоватой безмятежности.
   — Ты вернулся, — отметил Ейщаров, нажимая на клавиши. — Что на этот раз?
   — Мне было одиноко.
   — И что? Ты хочешь, чтобы я тебя обнял?
   — Ну не настолько одиноко, конечно, — Михаил фыркнул и плюхнулся в кресло напротив, но тотчас же вскочил с болезненно-возмущенным воплем и принялся растирать правую ягодицу.
   — Обязательно так кричать? — поинтересовался Олег Георгиевич, глядя на экран монитора. — Человек твоих габаритов мог бы просто сказать «ай!»
   Михаил последовал совету, приклеив к «ай» неприличную приставку, развернувшись, прощупал сиденье кресла ладонями, осторожно сел, снова вскочил, на этот раз растирая обе ягодицы, и произнес десять неприличных слов подряд так громко, что весело прыгавшие по подоконнику воробьи разом снялись и упорхнули прочь. В дверь легко постучали, и заглянула секретарша.
   — Олег Георгиевич, вы меня извините, ладно я, мне не привыкать, но Танечка из интеллигентной семьи, и слушать такие выражения…
   — Простите, я нечаянно, — свирепо сказал Михаил. — Господи, выразиться нельзя, сразу прибегают с претензиями! Вот если б я был здесь главный…
   — К счастью для окружающих, это не так, — сообщила Нина Владимировна и закрыла дверь. Михаил воздел руки к потолку и начал было страстную речь на тему полного отсутствия рабочей дисциплины, но, заметив, что Ейщаров его не слушает, вспомнил о причине своего возмущения.
   — Что случилось с моим любимым креслом? Я словно на гвозди сел! Я ведь сидел в нем час назад и ничего… — он застыл с приоткрытым ртом, потом обернулся на закрытую дверь. — Вот паршивец, а!
   — Я рад, что ты не утратил своей догадливости, — съехидничал Ейщаров. — Миш, ты пришел сюда по делу?
   — Не понимаю, чего ты так спокоен?! Он испортил одно из твоих лучших кресел, а ты…
   — Кресло в полном порядке и все так же комфортно — для всех, за исключением тебя. Теперь оно не хочет, чтоб ты в нем сидел. Ты ему не нравишься, — Ейщаров отложил бумаги. — Советую тебе поскорей помириться с Севой, потому что в офисе довольно много мебели.
   Михаил попытался было пнуть кресло, но в последний момент сдержался и только угрюмо пробурчал:
   — Такова-то благодарность человеку, который не так давно голыми руками перерыл десяток мусорных баков исключительно из уважения к тебе!
   — Сказано красиво и очень проникновенно, жаль, что это неправда, — Олег Георгиевич поманил его. — Подойди и скажи мне, что ты видишь?
   Михаил обошел стол, по пути стянув из пачки сигарету, и, остановившись рядом с креслом, взглянул на экран монитора, потом подозрительно покосился на Ейщарова.
   — Это вопрос с подвохом?
   — Пока нет.
   — В таком случае, я вижу собак. Много собак. Упитанные, ухоженные, явно домашние. Все породистые. Чего это они все под деревом столпились — кошку загнали, что ли?
   — Оцени ракурс. Ты где-нибудь видел кошку с фотоаппаратом?
   — А, ну да, — Михаил почесал затылок. — Значит, на дерево загнали Шталь, угадал? Это имеет отношение к делу?
   — На деревья загнали пятерых женщин. Как можно объяснить внезапное проявление любвеобильности у множества домашних разнопородных псов к совершенно посторонним женщинам?
   — Ну, если те долго подкармливали их тайком от хозяев…
   — Шталь в городе лишь несколько часов, она не очень любит собак и уж точно не разгуливает с котлетами в карманах…
   — Я понял твою мысль, — рука Михаила принялась за затылок с удвоенным усердием. — Может, ферамоны? Может, ей в духи чего-то плеснули? Объяснений может быть… Ты не можешь точно знать, что это наш случай! До сих пор мы не имели дела ни с кем, кто был бы способен общаться с живыми существами. О них даже слухов нет. Не думаю, что они вообще существуют.
   — Живые существа — значительная составляющая мира, — Ейщаров перещелкнул несколько фотографий. — И то, что мы никого не нашли, еще не значит, что их нет. Возможно, они слишком хорошо прячутся и знают больше остальных. У Говорящих очень остро развиты инстинкты, они опасаются друг друга, даже ничего друг о друге не зная, они видят друг в друге потенциальных врагов, и, возможно, мы теперь знаем, почему.