Говорящие с…

скорости поехала в прихожую следом за расчесочным собеседником, скользя голыми пятками по гладкому полу.
   — Хороший способ удрать, но со мной это не пройдет!
   — Ничего я не придумал! — огрызнулся Глеб и относительно деликатно стряхнул Эшу на пуфик в прихожей. — Сиди — проверю! Я не убегу. Правда.
   Оглядевшись, он подхватил валявшуюся под тумбочкой гантель, отпер дверь и осторожно выглянул, после чего вышел на площадку, и дверь мягко защелкнулась за ним.
   — Надо приготовить лед, — пробормотала Эша, прислушиваясь к его шагам на лестнице, — гантель он наверняка уронит.
   Она быстро вызвала номер Ейщарова и, едва тот ответил, без всяких приветствий сообщила ему адрес Глеба, фамилию и внешние данные, добавив, что в подъезде, возможно, сию секунду ошивается еще один Говорящий и вполне возможно, у этого Говорящего скоро могут появиться травмы. Ейщаров отреагировал неожиданно превосходно — не стал ни возмущаться, ни требовать дополнительной информации и подтверждений — ему хватило и интонации. Он просто сказал: «Понял!» — и немедленно отключился. Эша подошла к двери и заглянула в глазок, но увидела лишь пустую площадку. Открыть дверь и последовать за Глебом она не решилась. Двое Говорящих в тесном пространстве… ей и одного единовременно хватало по уши. Конечно, если Глеб соврал и сейчас стремительно удаляется в направлении выезда из города, она будет выглядеть крайне глупо. Вообще все это дело выглядело крайне глупым — от начала и до конца. Зачем ему гантель — неужели взаимоотношения между осведомленными друг о друге Говорящими настолько сложны? Похоже, Сева и тетя Тоня пока единственные, кто пребывают в счастливом неведении. Правда, есть еще Юра Фиалко — если Ейщарову удалось достать крутых врачей и вытащить его из комы, можно было бы его порасспросить.
   Эша еще немного потопталась в прихожей, потом прошла в единственную глебовскую комнату, обстановка которой состояла из дивана, шкафа, люстры, торшера и телевизора — все весьма почтенного возраста. Удивительная бедность для человека, который мог бы, пару раз взмахнув расческой, заполучить себе в рабство весь город. Она открыла дверцу шкафа, но тут же обернулась на звук щелкнувшего дверного замка. Дверь хлопнула, в коридоре что-то звякнуло, в комнату ввалился Глеб и прислонился к косяку, старательно глядя в пол.
   — Ну, Глеб, — неодобрительно сказала Шталь, — я ж тебе говорила, что ты переутомился. Пошли дальше кофе пить.
   Он кивнул и, чуть попятившись, пропустил ее вперед. Эша плюхнулась на табуретку, Глеб коротко глянул на нее, подхватил со стола чашки и через полминуты поставил их, исходящие паром, обратно на столешницу. Сел и, поглядывая по сторонам, принялся жеманно болтать ложечкой в чашке.
   — Насколько я понимаю, спрашивать тебя еще что-то бесполезно, — вскоре констатировала Эша, внимательно за ним наблюдая. — Кстати, забери свою зажигалку — есть у меня нехорошая привычка их прикарманивать.
   Шталь бросила ему зажигалку, одновременно вставая, Глеб машинально вскинул руку и поймал ее. Дружелюбно улыбнулся, но его улыбка тотчас же начала стремительно увядать, преображаться в гримасу досады — как у человека, который сию секунду осознал, что что-то сделал неправильно.
   — Ты кто такой? — сипло осведомилась Эша, делая шажок назад, и Глеб тоже встал, глядя удивленно и даже оскорбленно.
   — Ты чего? Это же я.
   — Всегда хороший ответ. А какое имя у твоего «я»? Потому что ты не Глеб.
   — А кто же я, интересно? — скептически спросил он.
   — Не знаю, только Глеб в жизни бы ничего не поймал. И кофе бы не сделал, не расплескав… Где Глеб, что ты с ним сделал?! — ее голос сорвался на писк.
   — Знаешь, — невероятно бережно произнес стоящий напротив, — кажется, это у тебя паранойя.
   Сейчас бы развернуться и сбежать, но надо же припечатать противника, чтобы ощутить восхищение собственной правотой и проницательностью! Эша неоднократно думала, что обладает крайне дурацкой чертой характера, правда, эти мысли приходили к ней всегда уже после, вместе с разнообразными выражениями в собственный адрес.
   — У Глеба глаза карие. А у тебя серые! — торжествующе сообщила она. — И одно ухо больше другого! Плохая работа… Говорящий!
   Человек, моргнув, машинально схватил себя за правое ухо, которое действительно значительно разнилось с левым, после чего с искренним чувством сказал:
   — Ох ты черт!
   И едва отзвучало последнее слово, аккуратно уложенные на полу плитки коричневого линолеума вдруг с хлопком вздыбились перед его ногами, встав торчком, одна за одной, словно переворачивающиеся диковинные костяшки домино, и из-под них полетела пыль. Одна из табуреток