Говорящие с…

же, Олег Георгиевич, чтоб ему провалиться, предварительно выдав ей гонорар!
   Итоги дня.
   В обувном магазине женщина, упорно пытавшаяся натянуть понравившуюся, но слишком узкую туфлю, обозвала ее «гадюкой».
   Девушка, обслуживавшая копировальный отдел, возилась с закапризничавшим ксероксом, беспрерывно говоря ему: «Ах ты, падла! Да что ж ты за падла!»
   Мужчина, которому дверь прищемила палец, совершенно искренне назвал ее сволочью.
   Одна из двух шедших перед Шталь молодых особ сообщила подруге, что муж у нее дебил, и машина у него дебильная, и когда-нибудь эти два дебила — один в другом, перевернутся к чертовой матери, и все увидят, как она была права.
   Продавщица, расхваливавшая вертящейся перед зеркалом покупательнице надетый ею костюм, сладко заверяла: «Отлично на вас сидит. Ни морщинки, смотрите… Он уже вас любит. Прямо как ждал вас!»
   Самой Эше продавщица в другом отделе поведала, что эта и только эта куртка смотрит именно на нее. Эша взяла другую. Раньше она только бы улыбнулась такой рекомендации, но после сегодняшнего ничего не могла с собой поделать. Хотелось быть твердо уверенной в совершенном равнодушии одежды.
   Мужчина на улице, ловя упорхнувший пакет, кричал на него так, словно тот был удравшим непослушным псом. Другой пинал колесо сломавшейся машины, в отличие от недавнего таксиста, называя ее всякими нелицеприятными именами, которые только можно придумать для женщины. Пролетел обрывок фразы от какой-то девчушки, уверявшей, что она влюбилась в эти джинсы с первого взгляда. Она шла по улицам, заходила в магазины, и все вокруг было окружено вещами — бесчисленным количеством вещей, и люди смотрели на них, оценивали, обсуждали, касались — каждый по-своему и со своими эмоциями, ругали, хвалили, пренебрежительно отмахивались, пинали, хлопали, оглаживали, трясли, сравнивали, и ей то и дело казалось, что вещи внимательно слушают и думают о чем-то своем. Они ничего не значили сами по себе, но люди не могли без них жить, они покупали их, забирали, ходили в них и по ним, открывали, мяли, выбрасывали, и сама она делала то же самое. В конце концов, не выдержав, Шталь почти наобум скупила окончание составленного списка и сбежала домой, тревожно думая о том, что все медицинские светила, пожалуй, заблуждались, и сумасшествие — заразно. В подъезде поднимавшаяся старушка-соседка ругала расшатанные перила и жаловалась, что они сведут ее в могилу. Эша пролетела мимо нее вихрем, забыв поздороваться, грохнула входной дверью о косяк, и в голову тут же змейкой скользнула мысль, что двери это могло и не понравиться. Квартира воспринималась совершенно иначе, чем утром, — пространство, наполненное вещами, старыми и новыми, нужными и совершенно бесполезными, симпатичными и надоевшими. Интересно, а они какой считают ее саму? Может, она им тоже надоела? Может, они бы предпочли ее выкинуть?
   В двери громко скрежетнул замок, Эша взвилась с дивана, болтнув голыми ногами, и быстро прошлепала в прихожую, где сестра как раз ставила на пол небольшую спортивную сумку. Сумка была очень старой, и Шталь не понимала, почему Полина ездит с ней, а не купит себе новую.
   — Поличка приехали! — взвизгнула она и повисла у сестры на шее, сочно чмокнув ее в прохладную щеку. Полина недовольно отстранила ее. Она терпеть не могла нежностей, и Эша не могла вспомнить случая, чтобы сестра обняла ее или поцеловала — даже когда она в первый раз пришла в себя в больнице и увидела сидящую рядом Полину с посеревшим от переживаний и бессонных ночей лицом. Часто ей казалось, что сестра не любит ее, но та каждый раз, словно чуя эти мысли, разбивала их поступками, отмеченными добротой и чуткостью. А когда Эша в первые же дни своего пребывания в столице угодила в неприятную историю, встретив того, кого надо, но, как тонко подметил Ейщров, сделав с ним совершенно не то, что следовало, Полина примчалась в Москву и произвела в окружении кого надо такой переполох, что он мог бы сравниться с октябрьским восстанием. Неприятности мгновенно уладились, а тот, кто надо, случайно сталкиваясь со Шталь, с тех пор неизменно вежливо здоровался и спрашивал, как поживает Полина Викторовна. Сестре Поля надавала испуганно-гневных пощечин, и это, пожалуй, было единственным физическим проявлением того, что Эша ей не безразлична. Сама же Шталь сестру обожала и не упускала случая это обожание проявить.
   — Новое неглиже? — Полина оценивающе прищурилась, снимая легкое пальто. — На какие шиши, ребенок? Ты же сказала, что тебя уволили.
   — Ну, у меня кое-что оставалось, — Эша отняла у нее пальто, и Полина тотчас спокойно сказала:
   — Врешь!
   Эша ухмыльнулась, в душе пожалев, что Поли не было с ней на утренней