Говорящие с…

делают? — удивился Михаил. — По их профилю сегодня ничего нет, если мы только не собираемся эту комиссию постирать, заморозить или хорошенько поджарить… хотя лично я был бы не против.
   — Кстати, — продолжила девчонка, — одежда на всех них новая, а вот белье — нет.
   Михаил сказал, что прибытие киллеров в старом белье он считает особым оскорблением. Это заявление вызвало разрозненные смешки среди присутствующих, только Нина Владимировна осуждающе покачала головой.
   — Когда, вы, наконец, поймете, что это не игра? Мы ведь — отнюдь не всемогущи и не неуязвимы. Действовать надо осторожно, продуманно. Не забывайте, что мы в меньшинстве. Перестараетесь и… Сегодня четверо приехало, завтра может приехать четыреста.
   — Да хоть миллион! — самодовольно сказала рыжая девчонка. — Даже я одна лично могла бы…
   — Это если они будут одеты, — встрял Михаил. — А сейчас, между прочим, лето. А что если они голыми приедут? Что ты сделаешь?! Вот я…
   — Хватит! — резко сказал Олег Георгиевич. — Никакой ругани! Вы все и всегда должны действовать вместе и вы все и всегда должны быть в согласии. Вы помните, что я вам говорил?! Вы помните, что может случиться, если вы все перегрызетесь?! Единственное, что вам сейчас нужно — это выжить, но сделать это так, чтобы остальной мир не обратил на это выживание особого внимания. Ваше прошлое осталось за шайскими границами, так что ведите себя соответственно! Вы в городе не одни! А ты, Сашка, речей тут не разводи! Ты принята, но отнюдь не прощена! Или с тобой поговорить?
   Девчонка потупилась и принялась разглядывать свои ногти.
   — Можно просто их обратить, — предложил пожилой большеносый человек, грустно посматривая на прожженный ковер. — Будут свои люди…
   — Ага, триста лет они нам тут нужны! — возразил Марат. — К тому же…
   — Такое предложение, — подал голос маленький человечек с испанской бородкой, до сих пор тишком сидевший в самом уголке. — Обрядить в Сашкину одежу и украшения Антонины и посадить в комнату с Севкиной мебелью, коврами Эдуардовича, зеркалами Марата, Ниниными зажигалками, Гришкиной техникой, что-нибудь из Мишкиного арсенала набросать, я торшерчик подыщу…
   — Это то же самое, что предлагал Миша, просто ты сказал это более развернуто, — заметил Ейщаров. Михаил сцепил руки над головой и помахал ими.
   — Вот, один кровожадный дядя Слава меня понимает!
   — Олег Георгиевич, вы нам одно скажите, — очень серьезно потребовал Марат. — Даже если мы вообще ничего не будем делать, окажем полное содействие и будем сидеть тихо, они ведь не уберутся, пока не получат то, зачем приехали?
   — Думаю, нет, — Ейщаров встал. — В общем, так. Пусть ходят, где хотят, кроме склада, естественно, и делают, что хотят — в пределах разумного, конечно, только пусть подольше задержатся в здании. Наблюдайте за ними очень внимательно, мало ли — вдруг кто из них зараженный, но уж конечно, не ходите за ними по пятам всей толпой. Не нужно ничего делать. Просто ведите себя естественно.
   — Тогда вам пока лучше уехать отсюда, — Нина Владимировна оценила ухмылку Ейщарова, появившуюся в ответ на это предложение, и прищурилась. — Вы нам не доверяете?
   — Мне нравится мой офис, — пояснил Олег Георгиевич. — И все, что его окружает, мне тоже нравится. Не хотел бы, вернувшись, найти здесь развалины.

   Смяв пустую сигаретную пачку, Эша бросила ее в урну и огляделась в поисках сигаретного ларька. Ларек обнаружился почти сразу же, перед его окошком стояло три человека, и Шталь сморщила нос.
   — Фу, очередь! — сказала она и пошла дальше, разглядывая витрины и прохожих. Следующий ларек оказался закрыт. Эша недовольно остановилась, покрутила головой и узрела еще один ларек — через дорогу. Подождала, пока прогромыхает раскаленный трамвай, и перешла на другую сторону. Ларек стоял неподалеку от крохотного скверика, в котором тихо шелестели резными листьями клены. Шелест был сонным и удивительно мелодичным, словно клены напевали странную утреннюю колыбельную зелененьким скамейкам, бархатисто-лиловым виолам на клумбочке и вьющимся над ними бабочкам. Шелест манил присесть на скамеечку в теньке и перестать делать что-либо. Можно было просто сидеть и смотреть на суетящуюся улицу, на глазурное июльское небо, на воробьев, купающихся в солнечной пыли, и думать о чем-нибудь лиричном… Но тут желудок Шталь, возмущенный тем, что в него ничего не клали со вчерашнего дня, издал громкое и совершенно немелодичное урчание, вдребезги разбив начавшую было зарождаться шталевскую лиричность. Эша прижала к нему ладонь и, раздраженно оглядевшись, обнаружила неподалеку витиеватую вывеску, пристроенную