Говорящие с…

я что-то себе сломала!
   Рассудив, что от верещащей Катюши помощи не дождешься, а Денис и Степан Иваныч слишком заняты, Эша подползла к ней и попыталась приподнять, но единственное, чего ей удалось добиться, так это с дребезгом перекатить стонущую женщину на спину. Беглый первичный осмотр ничего сломанного не выявил, причина же ухудшения зрения посудомойки объяснялась просто — к ее лицу плотно прилипла тарелка. Взявшись за края тарелки, Эша потянула, голова посудомойки приподнялась следом за тарелкой, и она истошно завизжала:
   — Ой, что ж ты делаешь, ты ж мне голову оторвешь!
   — Не оторву… тарелка-то мелкая, просто приклеилась… что за еду тут у вас готовят, чего она так прилипла?!.. — Шталь дернула сильнее, и раздался громкий хлюпающий звук, словно кто-то уронил на пол холодец. Тарелка поддалась и осталась у Эши в руках — знакомая тарелка с золотыми розами и зернышками риса, прилипшими по краям. Только роз сейчас почти не было видно. Почти все свободное тарелочное пространство занимала странная желеобразная грязно-розовая масса, до жути похожая на расплющенное и вывернутое наизнанку человеческое лицо. Масса исходила мелкими пузырями и совершенно невообразимым образом воняла.
   — Мамочки! — пискнула Эша и отшвырнула тарелку, хотя по-хорошему ее следовало бы деликатно отставить. Тарелка и в самом деле выполнила свое обещание.
   — В чем дело? — жалобно спросило нечто, лежавшее на полу, очевидно, еще не поняв, что произошло. Его прозрачно-белые глаза, опушенные густейшими золотистыми ресницами, смотрели без всякого выражения, вместо носа темнели два мерно сокращающихся овальных отверстия, из-под узких белесых губ виднелись мелкие острые зубы, похожие на кривые иглы. От существа тянуло тиной, лежалой листвой и, почему-то, ванилью.
   — Иваныч! — завопила Эша не своим голосом, и, наверное, этот вопль оказался настолько диким, что драка немедленно прекратилась, и оба противника, изрядно потрепанные, подскочив к Шталь, в один голос сказали:
   — Господи, что это такое?!
   — Что случилось с тетей Леной? — в ужасе вопросила Катюша и зажмурилась — очевидно, в целях самообороны. Степан Иваныч, издав торжествующий рычащий звук, сунулся вниз и вцепился существу в горло. То дернулось, потом дико забилось, и Эша поспешно тоже навалилась сверху, помогая удерживать «посудомойку», которая отчаянно выгибалась, почти приподнимая над полом и ее, и Степана Иваныча. Каждый ее мускул извивался сам по себе, отчего Эше казалось, что она ухватилась за мешок со змеями.
   — Мы тебя видим, — прошипела она. — Видим!
   Существо издало тонкий завывающий звук — то ли от расстройства, то ли на это были еще какие-то причины, и на мгновение затихло, все так же мерно раздувая ноздри. Судя по всему, пальцы человека бедного, стискивавшие его горло, не доставляли ему особого дискомфорта, и, осознав это, тот перестал удушать «посудомойку» и попросту дико ее затряс.
   — Отдай, что взяла! Отдай!
   — Прекратите сейчас же! — негодующе возопило существо, глухо стукаясь затылком о пол. — Как вы это сделали?! Вы не имеете никакого права!
   — Делай, что сказали! — взвизгнула Эша, испытывая невероятное желание захихикать. — Или я тебя всю такими тарелками обложу! Давай, срыгивай — неужто все успела переварить!
   Потянувшись, она схватила тарелку, по которой было размазано «лицо», замахнулась, и существо, скосив на тарелку глаза, снова взвыло, вой превратился в некий густой утробный звук, белесые губы запрыгали, и между ними протянулось нечто, похожее на серебристый дымок. Запах ванили усилился.
   — Ой, сейчас и меня стошнит, — прошептала Эша, снова роняя тарелку. Лицо существа пошло рябью, задрожало, точно марево, глаза потемнели, вспух бугорок носа, иглы зубов втянулись куда-то под губы, и лицо вновь стало человеческим, женским, но уже не приятно-приветливым лицом пожилой посудомойки, а изъеденным бесчисленными морщинами дрожащим лицом глубокой старухи с провалом беззубого рта и запавшими желтоватыми глазами, почти лишенными ресниц.
   — Залетные выродки! — прохрипела она. — Вы даже не представляете, что вы начали!
   — Ой, как будто раньше вас никто не раскрывал?! — проверещала Эша.
   — Но не с помощью паршивых тарелок! — оскорбленно рявкнула «посудомойка» и вдруг, перекрутив верхнюю половину туловища почти на сто восемьдесят градусов, стряхнула с себя Шталь и Степана Иваныча, взвилась с пола и, отшвырнув несмело потянувшегося к ней администратора, выломилась на улицу, с такой силой ударив в дверь, что та косо повисла на одной петле. Денис грохнулся на раскрытую посудомоечную машину, довершив живописную картину разгрома, на полу несколько