Говорящие с…

и двор, оказалась невероятно захламленной и запущенной, щедро припудренной пылью и украшенной паутинными фестонами. От накрытого стола, застеленного растрескавшейся донельзя клеенчатой скатертью, пахло, впрочем, довольно вкусно, и Шталь, не обращая боле на обстановку внимания, решительно шагнула к столу, наступила самой себе на тапочек и кувыркнулась вперед, едва не сунувшись лицом в горячую кастрюлю. Хозяйка дома, чье внимание было целиком поглощено идущим по телевизору сериалом, не обратила на феерическое прибытие Шталь никакого внимания, зачерпывая из исходящей паром тарелки ложку за ложкой.
   — Здравствуйте, — сказала Эша, ухватившаяся за стул в самый последний момент и тем самым удержавшаяся на ногах.
   — Да, да… — пробормотала женщина, не повернув головы. — Садитесь, ешьте. Ларка, хлеб порежь.
   — А где ванная? — прошептала Эша на ухо специалисту. — И все остальное? В удобства на улице неохота.
   Ларка провела ее темным извилистым коридором к совмещенному санузлу, включила тусклую лампочку и убежала. Шталь хмуро осмотрела облезлый, паутинный санузел, потом отвернула кран, и вода зашумела в унисон неслышному сейчас ливню на улице, погребающему под собой крохотный сосновый городок. Воспаленные, слезящиеся глаза удивленно взглянули на нее из старого, испещренного точками зеркала. Зачем ты тут, Эша Шталь? Попросила бы обед себе в комнату — разве Ларка бы не принесла? Для чего тебе обедать в кругу семьи? Ты что-то чуешь, Шталь? Ты опять что-то чуешь? Тебе же сказали никуда не выходить, но ты выходишь в дождь, а теперь идешь в дом — и, мнится мне, вовсе не для того, чтобы пообедать. А потом ну наверняка опять пойдешь в дождь? Это судьба? Или нет? Трудно понять, где заканчивается судьба и начинается твое собственное сердце. Почти невозможно. Да и зачем?
   Покинув удобства, Эша в коридоре нос к носу столкнулась с уже виденной накануне русоволосой Ларкиной сестрой. Теперь она уже не походила на призрака — обычная пятнадцатилетняя девчонка — хорошенькая, немного сонная и, судя по изгибу губ и раздраженному блеску глаз, пребывающая в крайне скверном настроении.
   — Ты еще кто такая?! — сварливо спросила Мила и, не дожидаясь ответа, быстро прошла вперед и скрылась в гостиной. Эша пожала плечами. Та еще семейка!
   Когда она вошла в гостиную, Мила, глядя одним глазом в телевизор, наливала себе в тарелку горячую уху, распространяющую по всей комнате чарующий запах. Ларка, вооружившись ножом, с садистским выражением лица пилила хлебную буханку, рассыпая по столу прорву крошек. Взглянув на вошедшую Шталь, она бросила нож, выудила из кармашка блокнотик и принялась что-то в нем царапать, высунув от усердия кончик языка. Мила подтянула к себе истерзанный ломоть хлеба, взяла тарелку, и мать, не отворачиваясь от телевизора, осведомилась:
   — Куда?
   — Поем в комнате, — буркнула Мила.
   — А мы уже недостаточно хороши, чтобы с нами есть?! Сядь за стол!
   — Не хочу!
   Пока они препирались, Ларка выдернула листок из блокнота и тайком сунула Эше. Та скосила глаза на бумажку, с трудом разбирая шатающиеся выписанные буквы. Судя по почерку, в будущем Ларка наверняка станет врачом.
   «Она скоро удет с зантом. Хочешь ево смареть?»
   Эша, помедлив, кивнула, еще сама не зная, зачем, собственно, ей «смареть» Милкин зонтик — разве что из любопытства — что ж в нем такого красного или зонтичного, что он так нравится Миле и так не нравится ее сестре.
   Ларка тем временем, заручившись согласием, принялась стремительно производить со своей тарелкой некие загадочные манипуляции, сваливая в нее понемногу всего, что имелось на столе. Обильно полила все это кетчупом, налила полную чашку компота, подхватила тарелку и чашку и метнулась с ними вокруг стола. Шталь за это время только и успела, что сесть и взять ложку, а про остальное забыла — так и сидела с ложкой в руке, с интересом наблюдая за специалистом. Мила, держа свою тарелку, отвернулась, считая разговор с матерью законченным, и тут Ларка на полном ходу врезалась в нее с громким возгласом:
   — Ой, мам, а это что такое?!
   Горячее содержимое тарелки Милы выплеснулось ей на грудь, на живот угодило скользкая, жирная и липкая мешанина из Ларкиной тарелки, поверх всего этого распределился компот, и Шталь невольно сморщилась.
   — Ты корова! — взвизгнула Мила, швырнула тарелку на стол и попыталась влепить сестре подзатыльник, но та уже отскочила достаточно далеко, крича, что она нечаянно. В комнате поднялся гвалт, и мать рявкнула из своего кресла:
   — Не мешайте мне смотреть телевизор! Ларка, живо все убери! Под ноги смотреть разучилась?! Добро переводить… денег и так нет!
   — Я тебе устрою!