Говорящие с…

отчаянно восстанавливая в памяти встречу с подделкой под Бриннера во всех подробностях, а восстановив, подняла голову, жалобно и сожалеюще глядя на Олега Георгиевича, столь своевременно появившегося из ниоткуда.
   — У него не было зонта, — прошептала она. — Он раскрыл надо мной серебристый зонт, но когда я уронила топорик, и он отступил назад, у него не было серебристого зонта. Только его, черный, с которым я его и встретила… И это постоянное странное ощущение в правой руке… Зонт остался у меня. Все это время он был у меня. Он… Господи, он и сейчас у меня!
   — Ничего у вас нет, — с едва уловимым холодком произнес Ейщаров, опускаясь в кресло водителя. — Бросьте валять дурака, Шталь, пора ехать! Простите, что я вас ударил. Просто я слишком волновался за вас.
   Эша тоскливо посмотрела на него, потом зажмурилась и сжала ноющие пальцы. Ладонь была пуста, безнадежно пуста. Неужели она ошиблась? Хорошо это или плохо, если она ошиблась?
   — Это глупо, Шталь, — произнес ейщаровский голос. Эша медленно открыла глаза, глядя в знакомое лицо, и тут ладонь вдруг перестала быть пустой. Ручка, гладкая изогнутая ручка зонта, которую кто-то когда-то вложил в нее… холодная ручка странного короткого мира. Она не стала смотреть на свою руку, просто нашарила пальцами кнопку, и пальцы замерли на ней. Нажимать опять не хотелось. Было бы проще, если б Олег Георгиевич отвернулся. Эша отвернуться не могла.
   — Не делайте этого, Эша, — негромко сказал он. — У этой истории может быть продолжение. Хорошее продолжение. Там же она даже не начнется.
   Стиснув зубы, Шталь нажала на кнопку, и ей наконец-то удалось отвернуться. Автобусные кресла, сидящие в них девушки, окно, мокрые деревья за ним — все вздрогнуло, сделалось плоским, и спицы зазмеились повсюду с холодным металлическим скрежетом. А потом все пропало.
   И это вновь стало катастрофой.
  * * *
   — Эй, сюда! Вот она!
   Эша разжала пальцы, скорее ощутив, чем услышав, как зонт плюхнулся на мокрый асфальт где-то далеко внизу. Дождевая вода потоками стекала по ее лицу, она глотнула ее и закашлялась. С трудом разлепила мокрые ресницы, и в глаза ей плеснул расплывающийся, изломленный завесой дождя свет фонарей. Шталь снова зажмурилась, сделала шаг в сторону, но ноги тут же отказались делать что-либо, и она села на мокрый асфальт. Волосы, свесившись, немедленно залепили ей лицо, и, право, это было не так уж плохо.
   — Шталь! Эша!
   Руки на плечах, трясут, убирают волосы с лица. Кто-то пришел. Кто-то со знакомым голосом. Не трясите Эшу Шталь. Пусть еще посидит на асфальте. Эша Шталь очень устала. Она может сидеть тут вечно. Только не надо столько воды…
   — Найдите что-нибудь — надо ее укрыть! И дай зонт!..
   Эша услышала только последнее слово и мгновенно ожила. Попыталась вскочить, плюхнулась на четвереньки и, возясь на асфальте, словно огромный, усталый краб, заныла:
   — Только не зонтик! Не надо зонтиков! Хватит зонтиков!..
   — Дите бредит, — произнес рядом густой, озадаченный голос Михаила, и ейщаровский негромко ответил:
   — К сожалению, нет.
   Голос бывшего начальника был холодным — холоднее дождя, сыплющегося ей на голову, и Эша невольно съежилась, сплевывая воду, которая так и норовила попасть в рот. Снова дождь — везде дождь и везде злые начальники.
   — Эша, вы меня слышите?.. — чья-то рука остановила ее перемещение по асфальту, снова убрала слипшиеся пряди волос, тронула щеку. — Господи, да она ледяная! Уноси ее, не стой столбом!
   — Жуть берет!.. — сказал кто-то неподалеку. — Я их как всех увидел… Прямо фильм ужасов!
   В ответ заговорили сразу несколько голосов, и Эша, перестав разбирать слова, занялась отчаянным чиханием. Сильные руки подхватили ее, что-то теплое и приятно-сухое окутало голову и плечи, и, открыв глаза, Эша увидела совсем рядом мокрую, добродушную физиономию Михаила, который тут же ободряюще подмигнул ей и сообщил, не без оснований решив, что Шталь пока еще мало что соображает:
   — А это я!
   Эша вяло кивнула и увела взгляд в сторону, старательно обогнув им мрачную фигуру Ейщарова. Вокруг была истончающаяся ночь, пронзенная тусклым светом фонарей и задернутая дождевой занавесью — странная, нелепая ночь, не ведомая прежде крошечному городку, спрятанному среди сосен. Везде — на тротуаре, возле приоткрытых дверей магазинов, кое-где даже прямо на дороге неподвижно стояли люди, подняв над собой мокрые купола зонтов и знакомо глядя перед собой невидящими глазами. Мужчины, женщины, дети… Наверное, все население Малых Сосенок находилось здесь, охваченное диковинными, жутковатыми чарами, и немногочисленные подчиненные Ейщарова, деловито