Говорящие с…

владельца и не смогли принять нового, как взрослый пес, преданный своему хозяину. Техника часто работает хуже у тех людей, которые плохо к ней относятся. Это не значит, что они колотят по ней ногами или позволяют зарастать пылью… просто плохо относятся. То же и с растениями, хотя растения, по-моему, никак нельзя назвать предметами — они живые и они особенно остро могут испытывать эмоции, — он поймал ручку ладонью и положил рядом с зажигалкой. — Как часто бывает, что вы видите какую-то вещь и испытываете неодолимое желание заполучить ее, порой даже не зная, зачем она вам нужна? Вещь ли понравилась вам? Или вы понравились вещи? Или и то и другое — взаимная любовь с первого взгляда или ощущения.
   — Человек — существо крайне непоследовательное и непредсказуемое — мало ли, по какой причине ему что-то понравилось! — возразила Шталь, которая именно названным Ейщаровым образом и приобретала большую часть своих вещей. — Может, еще припомнить и сбежавшую Федорину посуду? Или историю с Мойдодыром? Или диккенсовское кресло из «Пиквикского клуба»? Или кинговскую «Кристину»? Или вовсе разные заколдованные предметы?
   — Магия, — Олег Георгиевич усмехнулся. — Разумеется. Чувства могут являться сильнейшей из магий. Предметы окружают человека с самого момента его появления — рукотворные и природные. Попробуйте на мгновение представить, что у вещей тоже есть душа. Что они могут любить, могут обижаться. И что их, как и нас, тоже можно обмануть.
   — Швейная машинка, осознавшая себя индивидуальностью, — пробормотала Эша, вспомнив старый фантастический рассказ. Она не могла понять, почему все еще продолжает этот нелепый разговор — только ли потому, что Ейщаров действительно может ей заплатить, если она сделает вид, что поверила в эту чушь, и страшно покарает, если она сию же секунду выскочит вон? — Я уж скорее поверю в телекинез. Та же дверь хлопала, потому что кто-то заставлял ее это делать силой мысли.
   — Может быть, заставлял. А может быть, и уговорил.
   — Заговорил, — с мрачным юмором сказала Эша и, не выдержав, отмела в сторону приличия и вольготно развалилась в кресле, сразу же почувствовав себя намного лучше. В глазах Ейщарова ей почудилось странное удовлетворение, словно именно этого поступка он от нее и ждал. — Заколдовал. Навел чары. Придал необычные свойства. Оживил. В таком случае, Олег Георгиевич, мы уже говорим не об индивидуальности предмета, а о человеке, который умеет наделять предмет индивидуальностью.
   — Или умеет ее раскрывать. И использовать в своих целях.
   — Все равно, речь, все-таки, о человеке. Человеке с необычными способностями. И к чему тут тогда теории о чувствующих вещах, не понимаю.
   — К тому, чтобы вы учитывали — есть вещи, обретающие… хм-м, поведение самостоятельно. Но есть другие, которым помогают. Меня интересует именно второй вариант.
   — Олег Георгиевич, — хмуро произнесла Эша, — вы понимаете, насколько странно это звучит? В особенности, когда это звучит от вас?
   — Разумеется, — Ейщаров спокойно кивнул. — И вы можете сколь угодно считать меня состоятельным человеком, страдающим умственным расстройством на почве собственной состоятельности. Это неважно. Главное, чтобы вы поняли, что мне нужно, и правильно построили свои действия, — он встал и неторопливо, чуть прихрамывая на левую ногу, обошел стол и прислонился к нему прямо напротив Эши. Сейчас он казался еще более непохожим на влиятельную персону — самый обычный молодой мужчина в хорошем костюме. Несомненно, сумасшедший, но теперь она его не боялась. Напротив, хотелось, чтобы он продолжал говорить — и не только потому, что разговор, несмотря на свою абсурдность, был довольно занимательным, но и потому, чтобы… просто хотелось, чтобы он говорил — и все. Последнее дело — такому человеку, как Ейщаров, выкладывать подобное журналистке, пусть она и временно не у дел, но Эша уже твердо знала, что об этой беседе никому не расскажет. И вовсе не потому, что он — сам Ейщаров. Просто не расскажет. Гипнотизирует он ее, что ли?
   — Вам удобно? — вдруг спросил он, и Шталь удивленно кивнула. — Прошу вас, пройдемте со мной, Эша. Сумочку можете оставить, с ней ничего не случится.
   Отчество ускользнуло, и Эша была совсем не против этого. Олег Георгиевич протянул ей руку, и она неохотно встала — покидать чудесное кресло отчаянно не хотелось. Чужие пальцы надежно, но деликатно сжали ее ладонь и отпустили сразу же, как Эша встала — почти отдернулись, и в этой стремительности ей почудилось нечто брезгливое. Но глаза по-прежнему смотрели с искренним дружелюбием, и Шталь решила, что ей действительно почудилось.
   — Прошу вас.
   Сделав приглашающий жест, он провел ее к дальней стене просторного