десятилетней давности. Он отвел глаза:
— Откуда мне было знать? Ее Величество наградило меня такой ненавистью, о пределах которой я даже не подозревал…
Батц решился играть в открытую:
— И той же ненавистью, монсеньор, вы ей и отплатили, отказав в убежище ее сыну?
— Нет!
Протестующий возглас сменился голосом, наполненным грустью:
— Нет… никогда я не испытывал к ней ненависти… даже когда был заключен в Бастилии, даже когда сочинители пасквилей изваляли меня в грязи, выставив дураком и вором, укравшим бриллианты. Я слишком любил ее, и в этом моя вина… До такой степени, что даже поверил в прощение, о котором мне толковали, поверил в дурацкую комедию, в которой меня вынудили играть главную роль летней ночью в Венерином лесу, поверил в письма, что передавала мне дьявольски хитрая дама… Да, я был слеп, глуп, доверчив, несмотря на предупреждения графа Калиостро, но преступником я никогда не был!
Батц, понимая, что кардинал как будто забыл о его присутствии, дал ему выговориться, не прерывая его. Когда разразился грандиозный скандал из-за похищения у королевских ювелиров восхитительного бриллиантового колье, барон находился в Испании, но слухи, поразившие тогда мадридский двор, докатились и до него. По правде сказать, репутация, которая сложилась у кардинала со времен его австрийского посольства и в годы, когда он являлся «великим милостынераздавателем» Франции, князем-епископом Страсбургским, была не самой лучшей. Поговаривали, что он извращен, пренебрегает своими обязанностями святого отца, жаден до чувственных удовольствий и неравнодушен к хорошеньким женщинам, безумно тщеславен, причем до такой степени, что пожелал сделаться любовником королевы, в чью неприязнь к себе никак не хотел поверить. И в то же время он был невероятно доверчив — так человеческие существа стремятся верить в то, чего желают. Он стал игрушкой в руках известной интриганки, графини де Ламотт-Валуа. Она же, уверив его в том, что Мария-Антуанетта задумала купить ожерелье и поручила ему вести переговоры, сама вытянула у него часть средств, предназначенных для покупки, а потом, ловко провернув это дело, присвоила себе драгоценность и, разобрав ее на камни, отправила с мужем подальше…
Смягчая тон, Батц все же спросил:
— Не будет ли считаться оскорблением любовь к своей королеве?
— О, сколько их было бы, таких виновных, в годы версальского блеска… Быть может, и вы сами?
— Нет. Я был предан королю. И не был влюблен в его супругу, чьи безумства нам пришлось слишком долго терпеть! Но то, как она несла свой крест, как держалась, я никогда не забуду! Она была достойна восхищения! Я предан Людовику XVII не потому, что это ее сын, а только оттого, что он — мой король, единственный сын Людовика XVI!
— Вы так в этом уверены? — вдруг с горечью бросил кардинал, и в тоне его прозвучали ревнивые нотки, отголоски, как видно, долгой и жестокой муки.
Батц выпрямился и, буравя взглядом кардинала, отчеканил:
— Нет! Только не из ваших уст, Ваше Преосвященство! Не повторяйте наветы графа Прованского, заявившего в парламенте, что дети королевы были незаконнорожденными! Или уж признайтесь, что ненавидели ее и никогда не любили!
— Откуда вам знать, как я страдал? Все, все доставалось шведу!
А на меня она даже не взглянула…
— И тем не менее вы потом уверовали в ее любовь… насколько нам известно…
— Ах, вы опять о том проклятом ожерелье? Знайте, барон, я все еще выплачиваю за него долги, и даже после моей смерти наследникам еще долгие годы придется вносить платежи этим несчастным ювелирам! Как видите, барон, «вор» оказался честным человеком!
— Никто и не сомневался, Ваше Преосвященство, кроме, пожалуй, тех, кого это устраивало. Я не из их числа и уверен, что ни король, ни даже королева не поверили в вашу вину. И меня не удивляет, что вы продолжаете погашать долг даже после того, как оказались в затруднительном положении, ведь все ваше имущество во Франции конфисковано. Ваше Преосвященство из рода Роганов. Этим все сказано, — добавил он, намекая на гордый девиз этих бретонских князей: «Королем быть не могу, до герцога не снисхожу, я — Роган!» — Но мы отклонились от главной темы нашего разговора. Смилуйтесь, монсеньор, или сжальтесь, Ваше Преосвященство, если вам так угодно, но скажите мне все, что вы знаете о нашем маленьком короле! Я ищу его уже несколько месяцев, и мое беспокойство не знает границ…
— Он был здесь, — прозвучал ясный женский голос, заставив Батца обернуться. Белокурая красавица вошла в комнату и, грациозно приблизившись, облокотилась на дядюшкино кресло. Он поднес ее руку к губам и, поцеловав, поднял на нее усталые глаза:
Имеется в виду Ханс Аксель фон Ферзен (младший), 1755 -1810 — шведский дипломат и военачальник. Во время своей службы во Франции был вхож к Марии-Антуанетте, что породило слухи о том, что шведский граф был любовником королевы.
