Грани нормального

кивну, он продолжил. – Это одна из проблем. Пока мы официально не заявим о себе, такие случаи будут всё чаще. Можно, конечно, снести все лаборатории и перебить их сотрудников к чертовой бабушке, но тогда доказать, что мы желаем просто тихо и мирно жить, как все нормальные люди, будет почти невозможно. А времена Инквизиции покажутся ерундой по сравнению с тем, что начнется.
— А если сделать это тогда, когда вы сами будете максимально готовы, можно попробовать свести негативный эффект к минимуму…
— Рванет все равно так, что мало никому не покажется, но мы хотя бы будем знать, когда именно это произойдет, и будем готовы, — он посмотрел на моё явно встревоженное лицо и улыбнулся. – Не переживай, это случится не завтра и не послезавтра. И даже не через год. Думаю, лет десять, а то и чуть больше у нас ещё есть, но затягивать нельзя.
О том, чтобы не переживать, речи не шло. Я припомнила свою реакцию на его признание. При том, что интуитивно доверяла Антону, в первые минуты это был шок, неверие, даже какое-то отторжение. Понимание неправильности присутствия на земле существа, питающегося кровью человека. Паразитирующего на нас. И если это выйдет в широкие массы… Ой, что будет.
— Антон, это страшно.
Он кивнул, а я только теперь заметила, что мы стоим в довольно уединенной части парка, и не слышно ни подростков, ржущих над видосиками, ни любого иного признака присутствия рядом людей. Но тревожно мне не было совершенно. Наверное, организм уже просто устал пугаться и теперь адреналин выделять будет строго по показаниям.
— Это тяжело, долго, сопряжено с разными проблемами, но так надо. Это не я придумал, план уже давным-давно разработан и воплощается в жизнь. – Антон, стряхнул с помпона моей шапки снег, который с готовностью нырнул мне же за шиворот. Лучше бы уж не трогал… — Но в нашем городе ответственный за то, чтобы все шло так, как задумано, я.
— Не всех устраивает то, что ты ответственный, или то, как ты это делаешь? Или вообще в принципе есть противники такого развития событий?
— В том и дело, что это может быть любой из вариантов, и я пока не знаю, к какому склоняться.
А у меня, как назло, память так и не пробуждается.
— Я бы очень хотела помочь, извини, что так получается, но пока ничего…
— Да не бери в голову. Мы попробуем ещё раз, если не получится, ничего страшного, не расстраивайся так.
Как ни странно, ладонь, коснувшаяся моей щеки, была не просто теплой, а будто раскаленной. Или это я замерзла? Но и губы, осторожно прижавшиеся к моим, тоже показались почти ненормально горячими. Но очень приятными и бережными. Как и осторожные касания кончиками пальцев моих скул и мочек ушей, выглядывающих из-под шапки.
Поэтому, когда Антон поднял голову, я чуть не потребовала, чтобы он снова меня поцеловал. Исключительно от того, что у меня тут же заледенели влажные губы, и ни по какой иной причине!
— Выражаясь приличным языком, ты мне нравишься. Очень. – Я таращилась на него в ожидании продолжения фразы, пытаясь перевести с вежливого на обычный. Получалось что-то немного неприличное, но – о, ужас! – заманчивое. Поэтому я даже самой себе врать постеснялась, что щеки у меня покраснели от ветра и холода. – Мне и так жить не надоело, а теперь и вовсе умирать обидно.
 
 
 
 
 
 
 

 
 
 
Всё-таки целоваться на холоде не самая здравая затея. В этом я убедилась, когда вернулась домой и, умываясь, будто так можно было притушить ненормальный блеск в глазах, поняла, что обветрила губы. Ну, и пусть, гигиенички не жалко, заживут. Зато нацеловалась всласть. Сама от себя такого не ожидала, но неожиданно увлеклась, наплевав, что вообще-то мы в людном месте. Пусть относительно, но все же. Ладно, мне-то что, это Антон лицо, обремененное властью…
Еще немного поплескав холодной водой на пылающие щеки, я все-таки вышла из ванной. Выгулянный пес азартно гремел камешками сухого корма, не особо обращая внимания на хозяйку.
Когда мы с Антоном разлепились – а назвать это иначе было трудно, — у меня горели не только губы, но и всё лицо, что там горело у него, наверняка не скажу, но в глазах тоже проглядывалась дурнинка. Не такая, как это бывает, когда он начинает в прямом смысле слова морочить голову. А более привычный и нормальный мужской интерес. Это если процитировать его же слова про приличный язык. Хотя как раз язык был совсем неприличный. Руки, впрочем, тоже.
Истерически хихикнув, чем все-таки привлекла внимание Бульки, я, по пути стянув «секретутский» костюм, упала на диван в одном белье. Разве что, скрутившись баранкой, одной рукой содрала колготки. Не хотелось ни переодеваться в домашнее платье, ни идти на кухню,