Грешная женщина

описана Дарвином, протекает под неусыпным контролем Божьего ока. Так и получилось, что задремал он в гнилом, политическом отстойнике, каким было в пору коммунистов российское государство, а очнулся в уголовной зоне, где верховный пахан для забавы сочинял народу конституцию, а великое множество мелких паханчиков неутомимо делило разбойничью прибыль, оборудовав для воровских малин самые престижные здания столицы.
Все прежние понятия в этом новом мире неузнаваемо сместились, и достоинство человека по негласному закону теперь определялось только рублем. Пробуждение Вдовкина, увы, ничуть не напоминало пробуждение Гулливера. В то хмурое утро, на грани сонной печали он наконец-то осознал себя еще большим пигмеем, чем те, кто денно и нощно с пеной у рта вопили о рыночном рае, как недавно они же разглагольствовали о равенстве, братстве и любви к людям. Его собственное нравственное пигмейство было столь потрясающим, что он успел продать не только скудный запас ума, но и родного отца. Перспектива была одна: доживать остаток дней в дерьме, как в брачном наряде.
Ему стало страшно, и он разбудил лежащую рядом женщину:
— Таня, давай уедем в Торжок прямо сегодня.
Таня Плахова умела разговаривать во сне.
— У меня с собой ничего нет. Все вещи на квартире. А туда пока нельзя, ты же знаешь.
— Через месяц-два все утрясется. Зачем нам сейчас какое-то барахло? Махнем налегке.
— Глупый! Тебе приснилось что-то?
— Да нет, ничего особенного… Мечтал стать Нобелевским лауреатом, а заделался барыгой. Обидно немного.
Таня обняла его, ткнулась носом в плечо.
— Как же ты матушку оставишь? Она же совсем беспомощная.
— Когда мужчине под пятьдесят, самое время начинать все заново. Так ведь поступают японцы. На роковой черте они поворачивают вспять. Меняют фамилию, место жительства, род занятий. Вообще отсекают минувшую жизнь. Как бы умирают для всех. Это нормально, разумно. Прекрасный обычай. К старости столько мусора нависает на подошвах, ногу трудно поднять. Да и душе пора отмякнуть.
— Ты не в Японии, дорогой, — напомнила Таня.
— Это чисто символический, ритуальный уход. Скорее не уход, а возвращение к самому себе. Тебе тоже не повредит, Танечка. Ты запуталась не меньше меня.
— Я не сама запуталась. Меня запутали. Умишко слабенький, поманили калачиком, я и побежала.
Она прижалась к нему теснее. Любимый страдал, а она знала лишь один способ помочь ему. Бедные японцы могут не догадываться, что спасение не в бегстве, а в женщине. В ее тисках. Судорога любовного забвения исцеляет, как удар электричества.
Вдовкин не поддался на очередную лечебную процедуру. Голый, стараясь не шуметь, чтобы не потревожить Валентину Исаевну, пошлепал на кухню звонить.
Он дозвонился до Алеши, но трубку, как обычно, сняла Настя.
— Передай, пожалуйста, мужу, — сказал Вдовкин. — что я передумал. Он поймет.
Настя не успела ответить, вмешался муж по отводному проводу.
— Я-то понял, старина, это ты чего-то не сечешь. Передумывать некогда. Пушка заряжена, курки взведены.
С облегчением Вдовкин почувствовал, что Алешин магнетизм не действует по телефону.
— Алеша, прости, если можешь. Я сегодня же бегу из Москвы.
— Перебздел, что ли? Стыдно для такого сокола.
Вдовкин подумал, слушает ли Настя их разговор?
Впрочем, какое это имеет значение.
— Я для этих дел не гожусь. Чего рыпаться? Выше головы не прыгнешь. Я уж так перекантуюсь потихоньку. Руки-ноги целы, на хлеб заработаю. Тут не в страхе суть. Хотя и это есть, конечно.
— А в чем?
— В программе, Алеша. Моя психика закодирована на другую программу. От этого никуда не денешься. Программу перестроить нельзя. Это клеточный уровень. Ты обознался.
— Нет, не обознался. Это ты себя не знаешь. У тебя замах приличный. С кулачками на кодлу попер. Тебя хлебушком не прокормить, к икорке потянешься. Это ты сейчас смирный, потому что сдрейфил. Такие минуты у всех бывают. Это ничего, это пройдет, не бери в голову. Отдохни хорошенько, завтра поговорим.
Как ни странно, Алеша не злился, не пугал, не психовал, отнесся с пониманием. Так точно сам Вдовкин разговаривал в прежние времена с дочерью, когда она блажила, а он увещевал ее хорошо учиться и мыть руки перед едой.
— Подумай о Тане, — добавил Алеша. — Она хоть и деревенская, а привыкла к достатку. Ей красиво жить не запретишь… Женя, ты слушаешь?
— Да, конечно.
— Денька два тебе дам или даже три. Больше ждать не могу. Обстоятельства. Подберу другого башковитого. А жаль. Ты годишься.
— Чем уж я тебе так приглянулся?
— Своей программой, — Алеша усмехнулся в трубку, а Вдовкину помнилось, что очутился