Грешная женщина

в подметки. Бешеная Ираидка обладала какой-то необъяснимой сноровкой, ее неутомимые пальцы владели тайной электричества. Полчаса ее страстных усилий, и он оживал. Во время сеанса Ираидка пыхтела так зловеще, что казалось, лопнет от натуги, и он подозревал, что она испытывала при этом ощущения, близкие к оргазму. Расслабленный, утомленный трудным днем, Благовестов поддался на ее мольбы и разрешил прикорнуть в коридоре на раскладушке, а сейчас утром не мог понять, что за глупость на него накатила. Мимолетное отступление от правил — еще один грозный признак старости.
Благовестов, ворча, нажал красную кнопку над головой, и где-то в глубине квартиры отозвался мелодичный звонок, пробулькавший утреннюю зарю. Ираидка явилась мгновенно, гладко причесанная, в строевой униформе, готовая к немедленному действию. Топталась в дверях, как кобылица перед выгоном. Несколько мгновений Благовестов придирчиво ее разглядывал.
— Молоко, мед, овсянку! Живо! Ванну приготовь.
Пока она выполняла распоряжения, Благовестов с гримасой отвращения изучал свой выпуклый, мускулистый живот, но остался доволен. Новых жировых складок не обнаружил. Через силу выполнил два-три дыхательных упражнения.
Вернулась Ираидка и умастила перед ним поднос с завтраком. Капризно все оглядев, Благовестов пробурчал:
— Ну и дура ты, Ираидка! За всю жизнь не научилась гренки обжаривать.
— Все как обычно, — обиделась Ираида Петровна. — Один желток, сливки и пять капель ликера. Вам разве можно угодить?
— Заткнись и сядь!
Проглотив пару ложек овсянки и с удовольствием отхлебнув горячего молока, он, метнув на Ираиду Петровну угрожающий взгляд, сунул в рот гренок, предварительно обмакнув его в мед. Это была роковая минута. Хрустнув гренком, Елизар Петрович окостенел. На его лице не шевельнулся ни один мускул. В позе восточного мудреца, в глубокой задумчивости он глядел на стену, где на синем коврике резвился белый голубь с голубкой.
— Что с вами, Елизар Суренович? — обмерев, выдохнула Ираида Петровна.
Вдоволь налюбовавшись на голубков. Елизар Суренович залез в рот пальцем, долго там ковырялся и вместе с гренком выудил обломок фарфоровой коронки. Бледный кристаллик на ладони он разглядывал столько же времени, сколько перед этим голубков. Для несчастной Ираиды Петровны минуты вытянулись в вечность.
— Это не я! — сказала она сипло. Наконец он перевел на нее печальный взгляд.
— Ну вот и все, Ираидка. Кончилась твоя поганая жизнь!
— Помилуйте, хозяин! — Не мешкая, Ираида Петровна привычно бухнулась на колени. — Да там же все мягонькое, хлебушек, яичко…
— Значит, решилась на покушение? А я ли тебя не кормил, не берег, подлую тварь? И вот она, значит, твоя благодарность. Что ж, ступай на кухню, жди казни. Теперь уж не отвертишься.
— За что, Елизар Суренович, родненький! — возопила страдалица, прекрасно сознавая, что вдруг очутилась на волосок от исполнения шутливого приговора. — Да разве я… да хоть по кровиночке солью… Зубик-то мигом поправим. У меня врач есть…
— Всякого ожидал злодейства, но чтобы так высоко замахнулась… Тебе где сказано быть?
Ухватя двумя руками поднос, он метнул его в Ираиду Петровну, но промахнулся. Только зря молоко пролил на одеяло. Уже от двери Ираида Петровна простонала:
— Христом Богом заклинаю! Ничего такого! Хлебушек, молочко, яичко…
В теплой ванне, размягчась от хвойного духа, Елизар Суренович задумался о вечном. Недобрые предчувствия по-прежнему теснились серой стеной, корчили рожи из минувших лет. Судя по всему, век подступал к пределу. Ну, сколько еще там осталось — десять, пятнадцать, двадцать лет, не более того. А что успел сделать? Оценят ли потомки его тяжкие труды? Или придут какие-нибудь Жирики с Руцкими и устроят похабное судилище, где предстанет он злобным чудовищем, обуянным алчностью, похотью и себялюбием? Разумеется, новые фарисеи посулят народу жирный пирог, разделенный на равные доли для всех. Народ низок и подл, он заново клюнет на нищую приманку. Как далеко еще до колокольного звона, которым почтит его память страна.
Сомнения терзали Благовестова, и ему хотелось уснуть. Если начать сначала, он бы начал теперь не с капитала, а с идеи. Капитал прокормит, даст власть, но без идеи он мертв. Чтобы слепить из вечно ноющей и всем недовольной черни крепкое, неодолимое государство, мало разделить ее на рабов и надсмотрщиков, надобно в каждую башку вколотить колдовское, жизнеутверждающее слово, а такого слова Благовестов не знал и, пожалуй, не узнает уже никогда. Большевики, как во всем остальном, пошли на подлог, стибрили идею Спасителя, облекли ее в алые одежды, подрумянили ее лик, но потому и удержались недолго,