Грешная женщина

парень, не оглядывайся, — буркнул Башлыков, плюхнувшись на заднее сиденье.
Через Петрово-Дальнее вышли на Ново-Рижскую трассу и повернули к Москве.
— Шибануло солидно, шеф, — с одобрением заметил Фомкин. — Похоже, электростанцию подорвали?
— Помалкивай, — сказал Башлыков. — Твое дело рулить.
На душе у него знобило. Ему жалко было старика, который с такой детской радостью лакал самогон…
Милицейский наряд до прибытия основных правоохранительных сил успел извлечь из помятой бронированной колымаги четверых пассажиров. Двое мужчин были мертвы, и оба со сломанными хребтами. У красивой пожилой женщины голова усадилась в грудную клетку, как пестик в тесто, и она тоже не дышала. Зато грузный старик с лицом, залитым кровью, с вывернутыми в разные стороны ногами, с отверткой в боку, пульсировал и даже тихонько то ли постанывал, то ли пытался чего-то проглотить. Его положили отдельно от трупов на зеленую травку. Капитан-патрульщик был философом и с горечью сказал напарнику:
— Видишь, сержант, все в землю ляжем. Крупного, скажу тебе, зверюгу завалили.
— Это старичка, что ли?
— Этот старичок, милый мой, с нашим братом управлялся, как с костяшками домино. И гляди, что с ним стало. Кукурузный початок — и только.
На этих суровых словах Елизар Суренович приоткрыл один заледенелый, истомный глаз, и губы его шевельнулись. Капитан склонился над ним, пытаясь понять, чего он бормочет. Потом повернулся к сержанту.
— Про бабу свою, кажется, интересуется… Ты уж лежи, бедолага, не рыпайся. Побереги дух.
— Полежу, конечно, — отозвался Благовестов. — А после уж встану, наведу порядок.
Но этой угрозы никто не услышал.
ЭПИЛОГ

Минуло три месяца, а показалось три жизни. На Москву по осени навалился дифтерит. Появился на телеэкране неунывающий дегенерат Леня Голубков и объявил, что собирается купить жене сапоги. Население бредило акциями «МММ». Стрельба на улицах стала таким же привычным звуковым фоном, как скрипение тормозов. В подвалах душили младенцев. На рынках кавказские дядьки продавали оружие в прозрачных полиэтиленовых пакетах. За автомат «Калашникова» просили три миллиона, но охотно отдавали за полтора. Треть Москвы перетравилась спиртом «Ройял», и местные власти категорически потребовали у предпринимателей сменить этикетку. Президент уехал в Испанию сдавать на анализ мочу. Спирт «Ройял» теперь назывался кокетливо — водка «Зверь». При встречах москвичи спрашивали друг друга, почем нынче хлеб? Чеченская колония выставила правительству ультиматум: если хоть один волос упадет с головы кунака, с Россией будет покончено. Бесстрашный Лужков отказался расселять их в гостиницах, и рейтинг его популярности в народе поднялся на недосягаемую для всех остальных демократов высоту. Чубайс поклялся, что доведет приватизацию до конца, чего бы это ни стоило потомкам. Кто имел возможность, уезжал навсегда отдыхать на Канарские острова. С началом сентября на город хлынули проливные дожди, и в мутных водостоках всплыло множество дохлых крыс, обожравшихся обертками от «сникерса». В Оптиной пустыни маньяк-одиночка зарезал трех монахов. Беспризорные дети дружными стайками выбегали с тряпочками под колеса иномарок. Постовые брали взятки только в твердой валюте. Вслед за дифтеритом в Москву осторожно вползла тифозная вошь. Неутомимый народный заступник Киселев пожаловался с экрана, что истребить красно-коричневых поголовно вряд ли удастся до нового лета. Остроглазые парни со свастикой на рукавах в укромных местах торговали брошюрками «Майн кампф». Триста рублей за штуку, оптом — дешевле. Посадили в тюрьму актера Юматова. Сдуло из магазинов капусту, зато на каждом шагу лежали груды бананов и возле них толклись принаряженные молодые женщины и юноши. Одинокие ласточки пробивали небо с лебединым клекотом. На Васильевском спуске но вечерам стали замечать бородатого мужчину огромного роста с кровавыми глазами. Он был одет в охотничью куртку, сапоги выше колен и на голове носил военную треуголку времен нашествия Наполеона. Смысл его появления был неясен. Реформы близились к счастливому завершению. Уровень жизни опустился ниже послевоенной отметки. Гайдар переметнулся в оппозицию. Ему прочили большое политическое будущее на берегах Амазонки. Рубль стал понятием юмористическим. Одна ходка в туалет стоила уже пятьсот рублей, и многие добропорядочные граждане, не позволяя себе роскошествовать, носили с собой литровые банки на случай крайней нужды. Пришла новая мода на отстрел банкиров, о чем меланхолически каждый день сообщало радио. Недобитые ветераны запасались на зиму вдруг подешевевшими отрубями. Клинское пиво