Грешная женщина

чего-то поостереглись.
— Ты кем работаешь?
— Инженер.
— Правильно, что поостереглись. Земле крестьяне нужны, а не инженера.
— А ты крестьянин?
— Я фельдшер. Это почти одно и то же.
Мы выкатили на прямую трассу. Поток машин составился наполовину из иномарок. Юные лавочники спешили по своим важным, воровским делам.
— С техникой у вас там, наверное, туговато? — спросил я просто так, чтобы не обрывать нить разговора. И тут фермер взорвался:
— Да что вы все заладили — техника, техника! Да я тебе целый парк подарю, сто машин, и все равно ты будешь в убытке. Понял?
— Не очень.
— Пеньками не надо быть. Пеньками, понял? А мы все пеньки. Все благодетелю в рот заглядываем. И всякому верим. И лешему, и ангелу. А верить никому не надо, только закону. Когда будет закон и когда будем все равны, и ты, и я, и дядя из Кремля, тогда жить начнем. Теперь понял?
— Теперь-то понял… Но вот землю-то, говорят, вскоре всю продадут иностранцам. Тогда какие законы помогут?
У мужика ответ на этот коварный вопрос был давно обдуман.
— Продадут, обратно заберем. Беда не в этом.
— А в чем? — Мы уже подъезжали к аэропорту.
— Кровушки много прольется, вот в чем.
И опять он был прав, возразить было нечего. Попрощались мы по-родственному: я взял с него пятнадцать тысяч — его первую цену. Ошеломленный благородством горожанина, он полез в рюкзак и одарил меня гигантским копченым лещом, похожим на акулу.
Опять оставшись у него в долгу, я сунул ему свой «ронсон», надеясь, что он его тут же вернет, но он не вернул, о чем я до сих пор жалею.
Сделав прощальный круг по площади, похожей на лагерь беженцев, я вырулил к повороту на шоссе, и тут опять повезло: проголосовала пожилая пара восточного облика с несколькими чемоданами и баулами. Седовласый мужчина, просунувшись в салон, грустно сказал:
— До гостиницы «Спорт». Десять тысяч.
— Я молча вышел из машины, открыл багажник и помог им загрузиться. Женщина была удивительно похожа на Нану Бригвадзе. Они оба устроились на заднем сиденье. В зеркальце мне было видно, как они смотрят друг на друга: родные люди, побывавшие в аду. Бывают взгляды, которые красноречивее слов, и лучше бы их не видеть постороннему.
Мужчина спросил, нельзя ли закурить.
— Да, да, конечно. Если не секрет, откуда спасаетесь?
Мужчина переглянулся с женой. Дружелюбно ответил:
— Мы из Тбилиси. Но уехали месяц назад.
— Тогда еще не было так страшно.
— Уже было страшно.
В зеркальце я заметил, как женщина сжала его руку.
— Вы грузин?
— Мы евреи. Что-нибудь имеете против?
— Против евреев?
— Мне так показалось.
— Я имею против русских. Они пожирают сами себя, как спятившие людоеды.
Женщина нежно гладила мужа по плечу. Видно, нервы у этого импозантного господина были на пределе.
— Миша, ты опять разволнуешься, тебе будет плохо. Молодой человек, пожалуйста, оставьте моего мужа в покое!
— Да нет, — заметил муж, — теперь чего волноваться. Никого уже не вразумишь. Взаимопонимание исключено. Скоро заговорит товарищ маузер.
Оказавшись молодым человеком, я не удержался от еще одного глупого вопроса:
— И в чьих же он будет руках?
— Вам это так важно? Сначала у одних, потом у других. — Он как-то по-доброму засмеялся. — Передел собственности, вот как это называется. Одна часть общества теряет рассудок от постоянного переедания, другая — от голода. Столкновение между ними неизбежно.
— Значит, надеяться не на что?
— Разве что на молитву.
Из дома позвонил Татьяне, но ее еще не было. Зато возле зеркала лежала голубенькая заколка для волос. Я ее зачем-то понюхал. Потом набрал Демин номер и услышал трезвый голос друга. Высокомерно он заявил, что наконец-то узнал мне истинную цену. Цена была такая, что Дема не видел смысла говорить со мной о таком важном предмете, как состояние его здоровья. Но все же признался, что чувствует себя так, будто его вынули из печки. Ни одного живого, не обугленного органа. Причина же, как ни странно, не водка, а поведение его любимой девушки Клары, которая, оказывается, похожа на меня тем, что не имеет никаких моральных принципов.
— Сашка тебе звонил? — поинтересовался я.
— Он занят наукой, ему некогда. Похоже, Сашка последний талантливый ученый, который не продался за доллары.
— Не хами. Я продался не за доллары, а за рубли.
Дема опять увлекся темой распутной Клары, из вежливости пришлось его слушать минут десять. Клара была то ли начинающей художницей, то ли музыкантшей и в бреду Деминых видений появлялась теперь все чаще. Он волочился за ней уже полгода и чем-то все же сумел приворожить, хотя она вовсе ему не подходила.