Грешная женщина

мне как посреднику пятьдесят. Скатаем на барахолку, и через час богачи.
Мы уже установили, что гуляли вчера в ресторане в «Сокольниках», прокрутили остаток его премиальных. Он помнил, что перед последней бутылкой коньяку, видимо сразившей нас наповал, мы обсуждали планы выдвижения Демы в мэры. Все качества, необходимые для получения высоких постов в нашей новой Нигерии, были у него в наличии: алкоголик, криминальное сознание, корыстолюбие, невежество, злобность, бессердечие, полное отсутствие принципов и рыльник как у дикого кабана. К тому же коммуняк проклинал с подросткового возраста, когда его застукали в общежитии с шестнадцатилетней пацанкой и за это турнули из мореходки. Когда мы все это обсудили, то пришли к выводу, что в мэры при надлежащей организации предвыборной кампании он проскочит без сучка и задоринки, а там и до президентского кресла рукой подать. Ввиду столь блестящей перспективы мы и заказали злополучную бутылку.
— Не хочешь продавать часы, — сказал Дема, — купи пузырек. Видишь же, что нам мало.
Телефонный звонок отвлек меня от содержательной беседы. Звонила Елочка. Не успел я изобразить в голосе отцовскую радость, как она меня оборвала:
— Папа, мне некогда, прости. Ты помнишь, что через два дня я уезжаю?
— Помню, детка. А куда?
— Ну, папа! Ну как можно! Мы уже сто раз обсуждали. Я еду в Крым с подругой. У нее там тетка.
— Так ведь железная дорога вроде блокирована?
— Папа! — Тоном Елочка демонстрирует, что ее великое терпение на пределе. Но что за глупейшая затея: две пятнадцатилетние пигалицы в наше время мчатся в Крым?
— А мама что говорит? Как, кстати, ее здоровье?
— Мама согласна. У нас куплены билеты. Папочка, ты что, совсем не просыхаешь?
— Не хами, козявка!
— Нет, ну я прямо не понимаю, что вы за люди!
Лоб у меня вспотел.
— Хорошо, и сколько же тебе требуется денег?
После короткой паузы с неописуемо трагической нотой она прошептала:
— Двадцать пять тысяч. Это минимум.
Ответ у меня нашелся быстрый и остроумный:
— А миллиончик не желаешь?
Тяжкий девичий вздох на прощание с тяжелобольным. Затем деловое перечисление: джинсы, кроссовки, билеты, фрукты и так далее, — и под сурдинку коварное предостережение:
— Может, мне самой заработать?
— Позови мать к телефону! — грозно потребовал я.
Раечка тут же откликнулась, словно у них с дочерью было одно ухо.
— Здравствуй, Евгений!
— Вы что там, свихнулись все? Куда ее несет? Пусть дома сидит. Все сейчас дома сидят, у кого мозги есть.
— Это была твоя идея. Мы были против.
— Кто это мы?
Я слышал, как она соболезнующе улыбнулась в трубку.
— Петр Петрович и я. Но ты сказал: ничего страшного. Не ребенок. Вот она и раскочегарилась.
Я понял, что любой поворот темы выйдет мне боком. Во что бы мы ни играли, против Раисы у меня никогда не было козырей. Дьявол тусовал нашу колоду уже шестнадцатый год.
— Так вы с Петром Петровичем и денег ей дайте. При чем тут я? Он же у тебя крутой парень. Куда ты дела пятнадцать тысяч, которые я отвалил в прошлом месяце? Пустили с Петром Петровичем в оборот? Все боитесь лишнюю копейку на девочку потратить.
— Не сердись. — Голос у Раисы покорно-виноватый — о, как отлично я помнил все эти лживые модуляции. — Елена сказала, что деньги дашь ей ты. Ты бы видел, с какой гордостью она это произнесла.
Я молчал, и она добавила:
— Хочешь, возьми у меня? Елочка не узнает.
Особое изуверство было в том, что Елочка, разумеется, внимательно слушала наш разговор. Я повесил трубку и вернулся на кухню.
Грустный Дема цедил пиво из голубой чашки. По моему лицу он понял, что пойдем за добавкой.
— Тяжко, брат?
— Ничего, — сказал я. — Обычная житейская ноша. Жены и дети.
— Денег просят?
— Денег не жаль, да их ведь нету.
— Как нету? А часы?
Его циничная морда выражала искреннее недоумение.
— Допивай, поехали, — сказал я.
Вскоре мы брели по Измайловской барахолке. Чего тут только не было и кого только сюда черт не пригнал! Это не мне описывать, у меня слог жидковат. Над счастливым порождением перестройки, где талант уютно соседствовал с гнилым кишечным выхлопом нищеты, витал дух скорби. Из-под милостивой тени угрюмых елей азартно высверкивал одичалый русский зрачок. Чужеземная гладкая речь искрилась от соприкосновения с любезным матерком московских коробейников. Проститутки предлагали французскую косметику, художники — свои картины, а юные розовощекие, сыто ухмыляющиеся барыги сплавляли ордена великой войны. Всяк был удал на свой лад. Покупатели делились на рублевых и долларовых, как на белых и черных. Присутствие вездесущего кавказского