Грон. Трилогия

с ними, за день поднять и опустить пятьсот раз.

Они вернулись в казармы, когда все только продрали глаза. Старший десятник внимательно проследил, как ковыляющее Гроново воинство доползло до кострища и рухнуло без сил, и поманил Грона. Тот окинул еле живых вояк сумрачным взглядом и произнес:

— Вернусь, чтоб завтрак был готов, — и рысцой направился к десятнику. Когда до него оставалось три шага, Грон остановился и почтительно поклонился:

— Да, господин.

— Ты уверен, что эти доходяги способны выдержать весь день на пирсах?

Грон холодно усмехнулся и, обернувшись на копошащихся у костра подчиненных, ответил:

— Выдержат, жилистые, а если нет, значит, такова их судьба.

День вообще-то выдался спокойный. Два раза разнимали драки между матросами, один раз отогнали пирсовых воров, одному крестьянину полоснули по руке осколком обсидиана. Грон осмотрел рану, обработал чистотелом и обмотал руку чистой тряпицой. Купцы сунули мзду — десяток медяков.

Когда начало темнеть, он подозвал крестьянина, который каждую свободную минуту хватал камни и с закатывающимися от напряжения глазами сгибал и разгибал руки, и, вручив ему медяки, указал в сторону продуктовой лавки.

— Купишь требухи, кружку рыбьего масла, орехов и муки. Вина не брать.

Потом повернулся к десятку:

— Нам нужны дрова. — Он указал на огромное полусгнившее бревно, покачивающееся на волнах рядом с пирсом. — Это подойдет.

— Да это же гниль!

Грон хищно развернулся к горгосцу:

— Ты хочешь поспорить?

Тот быстро опустил глаза:

— Нет, господин.

— Я не господин, мое имя — Грон, напоминаю последний раз. — Он мотнул головой в сторону бревна. — Вперед.

Они еле доволокли бревно до казармы и свалили у кострища. Крестьянин уже развел огонь и варил похлебку с требухой. Грон отхлебнул полный глоток рыбьего масла и передал следующему.

— Каждому — по глотку.

Потом повернулся и пошел к старшему. Когда он вошел в его каморку, тот опять что-то царапал стилом. Увидев Грона, он мотнул головой в сторону лавки.

— Говорят, у тебя раненый?

— Пустяки, царапина, заживет как на собаке.

Старшой хмыкнул и протянул руку лодочкой.

— Простите, господин, сколько я должен был принести?

Тот удивленно посмотрел на него:

— Так ты не принес?

— Я вчера запамятовал спросить вас об этом.

Старший пожевал губами.

— Каждый десятник каждый день платит мне серебряный.

— Но нам за весь день дали только дюжину медяков.

Старший заржал:

— Ну, лохов сразу видно. Это твои проблемы, десятник, — с этого серебряного два медяка идут мне, остальное — систрарху. Так что давай гони.

Грон покачал головой:

— Я думаю, это неправильно.

Веселье старшого как рукой сняло.

— Что ты сказал?

Грон невозмутимо пожал плечами:

— Я считаю, что это неправильно. Я готов отдавать вам десятую часть. Сколько из них пойдет систрарху — ваше дело, но потрошить купцов я не буду. Сколько дадут, столько и будет.

Старшой побагровел, уперся руками в доски стола и навис над Гроном:

— Да кто ты та… — И поперхнулся, натолкнувшись на полыхнувший сквозь сузившиеся веки взгляд. Постояв с минуту, он тяжело рухнул на место и, потупив глаза, произнес: — Я не могу снизить таксу.

Грон расслабился.

— Я не отказываюсь платить серебряный, нужно только подождать.

Старшой недоуменно посмотрел на него.

— Ты хочешь сказать, что купцы добровольно будут платить тебе золотой в день?

— Смею надеяться — больше, — Грон улыбнулся уголками рта, — но попозже.

— Ты глуп, но это тебя не спасет, систрарх установил…

— А вот это уже, старшой, твои проблемы. — Грон поднялся и с хрустом развел руками. — Ну я пошел. Завтра принесу тебе твою долю за два дня.

Через две ночи десяток попытался его зарезать. А спустя лунную четверть все, включая крестьянина, подтянулись десять раз.

Через луну он принес старшому серебряный. У его пирсов, несмотря на их отдаленность, швартовалось все больше кораблей. Купцы-медальонщики начали намекать, что не отказались бы видеть его у себя в офицерах торговой стражи, но Грон только вежливо улыбался. Дни шли своим чередом. Через полторы луны Грон стал делать подъем на полчаса раньше и начал обучать свой десяток основам фехтования и рукопашного боя. А на исходе