Гроза из преисподней

пока я не взорвался как Дженнифер, и Томми, и Линда, – я искал ее взгляд, и она встретилась со мной глазами, и не отвела их. – Пожалуйста. Помогите мне, – я смотрел в ее глаза и видел в них страх, и горе, и усталость. Я просил у нее больше, чем она могла позволить себе дать мне.
– Хорошо, – прошептала она, повернулась и шагнула в сторону кухни. – Хорошо. Я расскажу вам все, что знаю. Но помочь вам мне нечем, – она задержалась в дверях и оглянулась на меня. Слова ее падали со свинцовой убежденностью абсолютной, стопроцентной истины. – Вы все равно уже ничего не сможете поделать.

Кухня у Моники Селлз оказалась веселой, ярко окрашенной. Она коллекционировала мультяшных коров, и стадо их заполонило все стены и дверцы шкафов и холодильника. За окном, позвякивая, висела батарея разноцветных стеклянных бутылок. На улице завывал ветер: гроза подступала все ближе. Большая, приветливая корова-часы на стене покачивала хвостом-маятником: тик-так, тик-так…
Моника присела за стол, подобрала ноги под себя и чуть успокоилась. Кухня, догадался я, служила ей святилищем, местом, куда она укрывалась, когда ей становись плохо. Помещение носило следы заботливого ухода и сияло чистотой.
Я дал ей успокоиться еще немного – совсем немного, потому что времени у меня не оставалось. Я почти кожей ощущал, как электризуется воздух в ожидании грозы. Я не мог позволить себе игру в щадящем режиме. Я как раз собирался открыть рот, чтобы поторопить ее, но она опередила меня.
– Задавайте вопросы. Вы спрашиваете, я отвечаю. Сама я не знаю, с чего начать, – она не смотрела ни на что.
– Ладно, – сказал я и прислонился к кухонному столу. – Вы ведь знали Дженнифер Стентон, верно? Вы с ней в родстве.
Выражение лица ее не изменилось.
– У нас обеих материнские глаза, – кивнула она. – Моя младшая сестренка всегда была бунтаркой. Она сбежала из дому, чтобы стать актрисой, а вместо этого стала проституткой. И это ее по-своему устраивало. Я всегда хотела, чтобы она покончила с этим, но не думаю, чтобы она сама хотела того же. Не знаю.
– Полиция еще не связывалась с вами по поводу ее смерти?
– Нет. Они звонили родителям, в Сент-Луис. До них еще не дошло, что я тоже живу в Чикаго. Но, конечно же, кто-нибудь скоро до этого дознается.
Я нахмурился.
– Но почему вы не обратились к ним? Почему пришли ко мне?
Она подняла на меня усталый взгляд.
– Полиция бессильна помочь мне, мистер Дрезден. Неужели вы всерьез думаете, что они мне поверят? Они будут смотреть на меня как на умалишенную, если я начну рассказывать им про заклинания и ритуалы, – она поморщилась. – А может, они и будут правы. Иногда я сама не знаю, в своем я уме или нет.
– Поэтому вы обратились ко мне, – кивнул я. – Но почему тогда вы не рассказали мне всю правду?
– Как я могла? – спросила она. – Как я могла явиться в офис к совершенно незнакомому человеку и рассказать ему… – она всхлипнула и зажмурилась, чтобы не разреветься.
– Что рассказать, а, Моника? – спросил я, стараясь говорить как можно мягче. – О том, кто убил вашу сестру?
За окном позвякивали на ветру бутылки. Веселая корова на стене громко тикала, покачивая хвостом. Моника Селлз набрала в грудь воздуха и зажмурилась. Я видел, как она собирает воедино клочки остававшегося у нее мужества. Я уже знал ответ, но мне нужно было услышать его от нее самой. Мне нужно было знать наверняка. Я пытался убедить себя в том, что ей самой полезно повернуться к этому лицом, произнести это вслух. Не знаю, не знаю – я уже говорил, что лжец из меня никудышный.
Моника крепко-крепко сжала кулаки.
– Господи, помоги мне, – сказала она. – Господи. Это мой муж, мистер Дрезден. Это сделал Виктор, – я думал, она разразится слезами, но вместо этого она еще туже сжалась в комок, словно ожидала, что ее сейчас начнут бить.
– Вот почему вы хотели, чтобы я нашел его, – услышал я собственный голос. – Вот почему послали меня искать его в домик на озере. Вы знали, что он там. Вы знали, посылая меня туда, что он увидит меня, – я говорил тихо, почти без злости, но слова мои били в Монику с силой дробящей камень кувалды. Она вздрагивала от каждого.
– Я не могла иначе, – простонала она. – Господи, мистер Дрезден. Вам не понять, каково это. И он делался все хуже и хуже. Он ведь поначалу совсем не плохим был человеком, но делался все хуже, и я боялась.
– За детей, – уточнил я.
Она кивнула, потом низко опустила голову, коснувшись лбом коленей. И тут слова полились из нее – сначала медленно, по одному, потом все быстрее и быстрее, словно она не могла больше сдерживать их чудовищный вес. Я слушал, не перебивая. Я оставался