Грязные игры

Наконец она перестала плакать и повернула голову, откинувшись на его руку.
– Спасибо, что вернулся.
– Я не мог уйти.
– Я не хотела, чтобы ты уходил.
– Но ты же отталкивала меня.
– Я боролась с собой, чтобы не умолять тебя остаться.
– Правда?
– Правда.
– Какие красивые, – он заглянул ей в глаза.
– Что?
– Твои глаза. Когда ты плачешь, твои ресницы слипаются в темные шипы. Очень красиво.
Она тихо засмеялась и всхлипнула.
– Да, я теперь прямо сияю. Но все равно я оценила твою лесть.
– Это не лесть. Я не говорю комплименты.
После секундного колебания она опять уткнулась лицом ему в шею.
– А тебе и не нужно было. Правда?
– Мне и не хотелось.
– А с Маршей?
– Ей платили, чтобы она говорила комплименты мне.
– А со мной в этом тоже не было необходимости. Тебе в любом случае платили.
Он пальцем приподнял ее подбородок, заставив посмотреть себе в глаза.
– Думаешь, в тот последний раз я думал о деньгах? Или о том, как сделать ребенка? Нет. Я нарушил все ограничения скорости на дороге только по одной причине – чтобы увидеть тебя. Тот день не имеет отношения ни к чему, только к тебе и мне. Ты это знаешь, Лаура. И я знаю, что ты знаешь.
Она медленно кивнула.
– Вот и хорошо, – сказал он, и они осторожно улыбнулись друг другу.
– Ты не испорчен, – она первой нарушила молчание.
– Мы опять об этом? – засмеялся он.
– Ты когда-нибудь искал своих родителей? Что с ними случилось после того, как они тебя бросили? Ты знаешь? – спросила Лаура. Но он так долго молчал, что она сказала: – Прости, что спросила. Ты не обязан говорить об этом.
– Нет, все нормально. Просто неприятно.
Но она продолжала вопросительно смотреть на него.
Он подумал, что она имеет право знать о нем все.
– Отец умер от алкоголизма, когда ему еще не исполнилось пятидесяти. Мать я нашел в Омахе. Перед тем, как меня отправили в Биг-Спринг отбывать наказание, я набрался храбрости и позвонил ей. Она сняла трубку. Я слышал ее голос первый раз за… пятнадцать лет. Она еще раз сказала «алло». Нетерпеливо, как все мы, когда нам звонят и молчат, а мы слышим, как дышат в трубку. Я сказал: «Привет, мам. Это Грифф». И как только я это произнес, она повесила трубку.
Он пытался окружить это воспоминание твердой, нечувствительной оболочкой, но боль от того, что мать оттолкнула его, все еще была острой.
– Забавно. Когда я играл в футбол, то часто задавал себе вопрос, знает ли она о том, что я стал знаменитым. Может, она видела меня по телевизору или заметила мою фотографию в рекламе или в журнале. Я представлял, как она смотрит игры и говорит друзьям: «Это мой сын. Тот куортербек – мой мальчик». После того звонка у меня не осталось никаких вопросов.
– Твой звонок застал ее врасплох. Может, ей нужно было время, чтобы…
– Я думал точно так же. Наверное, это был мазохизм. Я помнил номер телефона. Пять лет. Несколько недель назад я позвонил. Трубку снял тот парень, и, когда я спросил про нее, он ответил, что она умерла два года назад. У нее были серьезные проблемы с легкими, сказал он. Умирала медленно. Но даже зная, что умирает, она не попыталась связаться со мной. А правда в том, что ей не было до меня дела. Никогда.
– Мне очень жаль, Грифф.
– Ерунда, – он пожал плечами.
– Совсем не ерунда. Я знаю, как это больно. Моя мать тоже бросила меня. – Лаура рассказала ему об отце. – Он был настоящий герой, как в кино. Его смерть подкосила и маму, и меня, но я в конце концов справилась. Она нет. Ее депрессия превратилась в настоящую болезнь, до такой степени, что она уже не вставала с постели. Никакие мои слова или действия не помогали. Она не хотела выздоравливать. И однажды она избавила себя от страданий. Воспользовалась одним из пистолетов отца. Я нашла ее.
– Господи, – он крепче прижал ее к себе и поцеловал в макушку.
– Очень долго я считала, что бросила ее. Но теперь я понимаю, что это она бросила меня. Этот ребенок был таким маленьким, ему было всего несколько недель, но я все равно чувствовала потребность защищать его. Мне хотелось оградить его от боли, душевной и физической. Я не понимаю, как могут родители, отец или мать, отбросить инстинктивную потребность кормить и защищать своего ребенка.
Грифф сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. Он не знал ответа. Он задавал себе этот вопрос каждый день с тех пор, как себя помнил.
– Я должен был откровенно рассказать вам о своих родителях. Но я боялся, что, если сделаю это, вы решите, что у меня дурная наследственность, и найдете другого суррогатного отца.
– Признаюсь, поначалу я была о тебе невысокого мнения.
– Расскажи, – попросил он,