Хемлок Гроув

себя более спо- койно, она сделала руками так, словно играет джаз, он повторил. Он вытянул губы. Ох, он сделал это! Она вытянула свои. Он приблизился, она тоже. Она ощутила сладкое дыхание и почувствовала неопытные губы мальчика. Мягкую настойчивость его губ.
Влажных, двигающихся губ.
Он издал звук, что-то между выдохом и стоном и не заметил, как растопырились пальцы на обеих ее руках, как она прижала свои руки по обе стороны его лица, и по- лоснула ногтями, вниз, затем отпрянула к дверце, выскочила из машины, упав на тро- туар, кричала, кричала, и кричала.

Тигель

Я чувствую, кода ты это делаешь, – сказала Мари. – Я могу чувствовать это, когда ты просто лежишь тут, волнуешься. Это мешает мне спать. Может, ты спустишься вниз?
Годфри инертно встал и подчинился. На кухне он налили себе скотч, и нацедил равное количество воды назад в бутылку. Он подозревал, что она проверяет. Взглянул на свое отражение в окне, поймав себя в действии, изобразил рукой пистолет.
Бах, – произнес он.
Распад: буквально, потеря целостности. Но если разум может быть описан как одно из субъективных переживаний мозга, тогда я, есть набор флуоресцентных ней- ронных созвездий, где конкретное состояние сознания определяется амплитудой и сочленениями ртутных соединений? И все же: он никогда не был убежден, никогда не был в силах поколебать убеждение: ему есть, что терять… Он пил. Правда ли его
жена следит за ним? Мари управляла Фондом Годфри, семейным благотворительным предприятием, и должно отметить, насколько хороша она была в отделении работы от дома. Но, если быть честным, если она и следила, это не было лишено справедливости, с учетом того, сколько он пил, хоть и по своему собственному врачебному наставле- нию: по его медицинскому мнению, если есть возможность выбирать между физиоло- гическим повреждением, вызванным репрессивным, убивающим нейроны стрессом и интоксикацией, кто выберет первое?
Его глаза уставились на его мобильный телефон, но он отвел их. Нет. Только не
это.

Уничтожать себя алкоголем – одно дело, но трахнуть Оливию дважды за день
впервые за последние тринадцать лет от беспомощной ярости потенции, будет насили- ем над его душой. Опасно даже снова думать о ней. Как они трахались на старых ме- стах, думать о ней так, как он думал раньше. Скучать по ней, как он скучал раньше.
Он налил больше ликера в стакан и еще больше воды в ликер. Входная дверь от- крылась, застав его врасплох, он чуть не выронил бутылку. Но это же абсурд. Считать, что его могут поймать на том, что он думает об Оливии. Это полнейший абсурд.
Лета? – сказал он.
Она вошла на кухню, к его радости. Но теперь у него должна быть причина, почему он ее позвал, не так ли? Имя, лицо. Он мог бы попросить ее о чем-то большем, взамен самого факта ее существования. Например, сделать аборт. Убить это, убить это пока еще есть время. Годфри пытался приучить себя к мысли попытаться увидеть по- тенциальное добро, способное вылиться из ее решения; странные штуки случались во время его профессионального опыта. Но они так и оставались на работе; он ненавидел это, ненавидел существо внутри нее и оно заставляло его живот сворачиваться, как от кислоты, каждый раз, когда он об этом думал, что надо сказать, происходило все время. Постоянно чувствовал себя так. У него появилось знакомое желание осушить одним глотком только что налитый стакан, зажатый в руке.
Мне сказали, что в полдень тебе звонил молодой человек, – произнес он. (На самом

деле, ему сказали, что она ушла гулять с каким-то хулиганом с конским хвостом.)
О, – сказала она. – Питер.
Что за Питер? – спросил он.
Руманчек. Он новенький.
Оборотень, – сказал он.
В любом случае, он очень милый, – ответила Лета. – Мне сказали, ты сегодня был рыцарем в сияющих доспехах для тети Оливии. – Продолжила она, меняя тему.
Он почти разлил свой напиток. Она не знает. Каким-то образом, все еще, никто не знает. Подвиг преднамеренного незнания, настолько же впечатляющий, как пирами- ды.
Кроме Романа. Невысказанная осведомленность четко читалась в глазах пар- ня сегодня днем. Дом Годфри полон секретов, и он знал, как никто другой, их можно раскопать, приложив немного хитрости и креативности. Но в этом деле узнать точно можно лишь спросив напрямую, в этом расследовании он не имел никакого интереса. И, предположив, что мальчик знает, он не распространяется об этом. Преступление,
неоцененность им великодушия сына брата. Но все же услышать имя Оливии от Леты, было пугающе странно. Когда Мари произносила его, слышалась обнадеживающая злоба; то, как произносила его Лета, превращало ее в чью-то милую старую тетушку.
Она упала