Хемлок Гроув

сердце.
Разбившееся стекло привело Романа в чувство, он отшатнулся назад, задыхаясь и потея на морозном воздухе. Оливия вынула топор из расколотой деревянной рамы и, положив его обратно в кейс, вручила Роману.
Постарайся не потерять его, – сказала Оливия, – на его истории очень долгий путь.
Он не знал что сказать. У него не было слов для благодарности. Она приложила ладонь к его лицу и произнесла.
Нам не нужны слова.

Ты пошевелилась

Закат в 16:55. Наверное, ты захочешь это знать.

***

16:12.

Чоссер очнулась и увидела ангельские крылья. Они были на стене над ней, цве-
та ржавчины и предзнаменования, одновременно проклятие и благословение для глаз смотрящего. Она попыталась пошевелиться, но обнаружила оба своих запястья и ноги скованными ее собственными наручниками. Перекатилась на бок. Пол, на котором она лежала, покрыт бумагой и осколками, и несколькими ярдами дальше располагалась дверь, ведущая на основной этаж сталелитейного завода, часть котла Бессемера вы- глядывала над перилами лестницы. Она перекатилась на другой бок. Там была другая пара крыльев на полу близ нее, и еще больше таких же на потолке. Хоть и нехотя, она признала восхитительность увиденным: художественный дух в его чистейшем прояв- лении, непредназначенный для глаз живых. Но более актуально для ее разведки: сам художник отсутствовал, оставил ее на какое-то время одну, и недалеко было западное окно, улыбающееся осколками битых стекол, как сломанными зубами, через которые виднелось заходящее солнце, изумительно зажатое между верхушкой холма и полот- ном облаков, как выглядывающий Божий глаз, настолько же удивительный и непо- вторимый взгляд, как каждый закат в ее жизни. Итак, еще один дар, два краеугольных элемента сценария «убежать и скрыться»: время и возможность.
Она перекатилась на живот и подползла к стене. Вдруг ей пришло в голову, она больше не ощущает запах мочи, которую использовала для маскировки следов, а в данном случае свою эвакуацию, что было неотъемлемым следствием нахождения без сознания дня или больше. Она была вымыта, ее одежда постирана. И она чувствовала между ног странное, но знакомое присутствие: продукт женской гигиены, слишком длинный и неподходящий для нее, не самый любимая марка. Значит, по меньшей мере, два дня, если это было правильное время ее цикла. Она не могла соединить свои по- следние воспоминания с ее нынешним положением, но неважно как она попала сюда, важнее как выбраться. Позже, смогла встать на колени, подтянуться на подоконнике
и перевести себя в стоячее положение. Начала поворачиваться, уперлась локтем для стабильности и, поднеся пластиковые наручники к осколкам стекла, принялась совер- шать ими движения вперед и назад. Руки. Те скромные придатки без зубов и когтей, обеспечившие то маловероятное доминирование обезьяноподобного гомо сапиенса над другими хищниками. Она представляла руки, что вымыли ее, переодели и засунули в нее тампон, те, что она собирается вырвать из плечевых суставов и, прости Господи, прибить их к входной двери. Возьми же меч: его свет дает веру…
Внезапно наручники соскользнули и ее руки опустились вниз, стекло встрети- ло плоть ее ладоней и отломилось, когда она упала на спину. Больно, но на боль нет

времени; она вытянула руку оценить повреждение и кровь не целомудренно закапала из-под кусочка стекла. Она зажала осколок между зубов и вытащила его, сжала крепче и, поднеся к нему наручники, наконец-то разрезала их. Но победа была коротка: она почти проглотила стекло, когда услышала шум поворачивающегося кремневого колеса за собой.
Чоссер взглянула на Оливию, обозревающую ее из дверного проема. На ней были ее солнцезащитные очки, в руках зажженная сигарета и Чоссер неожиданно за- сомневалась, стояла она тут или нет, все это время, вдруг несколько минут раньше она просто проглядела ее, как радугу, видимую лишь под определенным углом.
Оливия ничего не сказала, наблюдала, и не смотря на очки, Чоссер знала куда направлен ее взгляд, словно нарисованный в воздухе пунктирной линией: она смотре- ла на ее рану. Как женщина военнослужащая, Чоссер думала, что знает каково это, но реальность была абсолютно другой: быть в чьих-то глазах как… мясо. Чоссер засунула свою руку под футболку, подальше от ее взгляда. Она перевела взгляд с Оливии вверх на крылья, разочарованная. Непредназначенные для глаз живых, но готовые декорации для ее собственного черного театра. Ебанная актриса.
Чоссер боролась за воздух, пытаясь вдыхать и выдыхать. Конечно, она представ- ляла свое мученичество; это было частью ее тренировки. Но когда спала с любовни- ком, никогда не могла лежать лицом к лицу, потому что