Хозяева Прерии

в лоб нейтральным тоном. Даже нотку дружелюбия в голос выпустил.
– Василий, – рукопожатие, – огорчил определённо. Не успел я, понимаешь, к девушке присмотреться, а ты уже её очаровал, – на этом месте стоящий рядом за стойкой румяный, как Добрыня Никитич, Федот ухмыльнулся.
– Может, спутал с кем, – удивился Стёпа. – Есть у меня зазноба, но одна и давняя. Я уже с год ни за кем другим не приударял.
– Так он только сейчас сообразил, на какую девку внимания не обратил, – вступил бармен. – Ты же про внуковку Коноплемянникову речь ведёшь? Так и он про неё.
– Уймитесь, балаболки, – Яга появилась из подсобки. – А ты Василий ступай куда шёл. Нам потолковать нужно. Давай Федот мороженого, как ты обычно накладываешь. Идём, Стёпа, за столик.
Василий послушно ушёл, мороженое как по мановению волшебной палочки появилось на столешнице. То, что собеседница контролирует определённый сектор окружающего пространства, отметил про себя почти рефлекторно, как и то, что в кобуре у неё на бедре уютно устроился пистолет чудовищного калибра – не иначе – ракетница. Только в патроне наверняка жакан. Хм. Василийто на неё похож.
– Ты на сына моего внимания не обращай, а что Деллка с ним не связалось – это только к лучшему, – женщина обозначила лёгкое смущение. – Родственники они. Твоя про это знает, а он нет. Так что ты узнать хотел?
Степан ещё сдерживал в себе гнев от того, что его супругу упомянули как «девку», но понимание того, что ничего оскорбительного в этом слове Федот не видит, заставило его пропустить это не вполне благозвучное на его вкус слово мимо ушей. Выдохнул, и поведал собеседнице о своих изысканиях, о том, что не понимает, почему аборигены такие «ненормальные». И замолчал в ожидании ответа.
– Да уж, знала я, что Деллка твоя – баба не промах, – вот опять про его любимую «некорректно» высказались. – Не сразу сообразила, почему это вдруг заинтересовал её городской домашний мальчик, а оно эвон какие у тебя взрослые вопросы образовались. Ладно. Отвечу повзрослому. Понимаешь, считается, что человеческая масса ведёт себя, как неразумное существо – толпа. Наверное, так оно и есть. Только после предательства правительства мы тут оказались в условиях, когда пришлось вспомнить другое слово – популяция. То есть, как биологический вид были обречены на вымирание. А не хотелось. Некоторое количество людей сумело сплотиться, борясь с окружающей средой за каждую особь из своей стаи. А остальным, кто ставил свои личные интересы выше общественных, не то, что пришлось погибнуть, но в конечном итоге, они здорово откатились в сторону примитивных технологий. Отстали, иными словами.
Потом, когда стало легче, в группах, держащихся только своего семейного круга, народа оставалось меньше половины. У них много проблем, и посейчас концакраю не видно нерешённым затруднениям типа, почему у соседки кофемолка электрическая, а у меня ручная. Мне с ними всегда тяжело – торгуются, норовят обвесить или гниль подсунуть. Не все подряд, конечно – люди ведь разные. А только провести чёткую границу между теми, кого ты считаешь аборигенами и остальными, родившимися здесь людьми, не получается.
Фома, хозяин заведения принёс булочки и чай в толстостенных кружках, присел рядом:
– Ты напрасно парню мозги пудришь, объясни попростому.
– Вот сам и объясняй, если знаешь как.
– Тут, Кузьмич, такое дело. Наши никогда не шутят. То есть даже ради веселья никого обманывать нельзя. Это, кажется, называется розыгрышем. Или молчать, если чтото неясно, – Стёпка вдруг с удивлением понял, что его впервые в жизни назвали по отчеству. А трактирщик продолжил: – Не принято у нас считаться должным, если ктото комуто жизнь спас. Такое нередко случается и поминать об этом – плохая примета. А помогать, если можешь, принято. Вот.
Фома горделиво глянул на Ольгу Петровну. Та чуть улыбнулась:
– Завидовать ещё не принято или хваcтаться, но это упражнение обычно осиливают уже те, у кого детишки подрастают, – продолжила она мысль кабатчика. – А вот так прямо, как ты с Василием, разбирать непонятки – принято. И не обижаться, если чтото неприятное о себе услышал.
– То есть эмоциональную компоненту вы в себе давите, – заключил Степан.
– Насколько можем, – согласился Фома. – Только всё равно мы ведь не железные.
Яга довольно улыбнулась, а Степану припомнились слова суженой: «Боюсь солгать, боюсь когонибудь обидеть, боюсь пожелать того, в чём не нуждаюсь», – это ведь чтото похожее на жизненное кредо – кредо прямолинейного безэмоционального аскета. Опять он, кажется, пытается найти упрощённое объяснение сложному явлению.

Сегодня