Кота».
«И как тебя еще не расплющило под грузом любви к себе?»
«О, это тяжкая ноша. Но я пока справляюсь».
Огромный зюр едва заметно подмигнул Мурену, который лишь усмехнулся и покачал головой.
Всего несколько минут потребовалось вождям остальных племен, чтобы явиться пред горящие очи тотемного зверя. Между передних лап зюра, сжимая в лапах костяное копье, стоял Ширш и явно намеревался произнести перед своими соплеменниками речь.
Конечно, другие вожди не собирались верить главе рода Обретенных сразу, не посоветовавшись с шаманами. Те решили узнать волю предков самолично и поголовно ушли в транс, несмотря на присутствие Мурена. Призрачный шаман был абсолютно спокоен и предвкушал момент, когда говорящие с духами вернутся в этот мир. Ему очень хотелось посмотреть на их вытянувшиеся морды.
Конечно, вождю надо было еще донести до остальных мысль, что им надо будет повернуть оружие против заров, давних союзников и старших братьев. Конечно, поверить в то, что зары отринули голос предков и слушают волю черных колдунов, было трудно.
Слова Ширша были встречены гробовым молчанием. Вожди обеспокоенно посматривали на своих шаманов, все еще пребывающих в мире духов, остальные же кирссы играли роль молчаливых зрителей, готовые принять сторону большинства. Оцелот, почувствовав, что про него незаслуженно забыли, выпустил когти и ударил по земле лапой с такой силой, что она загудела. Затем вздыбил шерсть на затылке и, как бы вопрошая о причинах нерешительности прочих вождей, издал рык, очень долгий, заставляющий кости зудеть и пускаться в пляс.
Вожди впечатлились. Определенные интонации в рыке тотемного зверя достигли даже шаманов; а может, те успели узнать у предков все, что нужно. Так или иначе, говорящие с духами почти одновременно обрели ясность во взорах. Быстро убрали из глаз недоумение и принялись что-то горячо шептать на уши главам своих родов.
Радимир чуть склонил голову набок, поощряя кирссов к скорейшему принятию решения. И его усилия не пропали втуне: во-первых, теперь все смотрели на него с еще большим благоговением, чем в самом начале. А во-вторых, вожди довольно быстро определились. Переглянувшись, они шагнули вперед и положили на песок свои костяные копья, выказывая покорность воле Ширша.
Кирссы выступали в поход.
Альтемир сидел в своем шатре на походной койке, поставив локти на колени и оперев подбородок на ладони. Взгляд паладина бесцельно блуждал по складкам ткани на стенке палатки. Когда заканчивались дневные хлопоты и он оказывался наедине с собой, больше ничего, кроме как сидеть и пялиться в стенку, он придумать не мог.
Внешне он остался все тем же командиром тринадцатого походного полка, бывалым полководцем и, несмотря на стремление поддерживать дисциплину, любимцем солдат. Но в душе паладина поселилась пустота. Вся его прежняя жизнь пошла под откос. Он отлучен от Церкви. Договорился с Радимиром Оцелотом. И, что уж совсем ни в какие ворота, заключил союз со степными бестиями, давними врагами Империи.
Этот договор, видимо, стал последней каплей, переполнившей чашу терпения Бога-Солнца. Альтемир лишился своей силы. Даже крохотная искра не появлялась теперь на лезвии его клинка в ответ на воззвание. Хорошо хоть сейчас его священных умений не требовалось — движение полка по землям Аленора проходило на удивление спокойно. Но что будет потом, когда они дойдут до Каменного Кулака? Что делать паладину? Сражаться как обычному мечнику? Тогда все увидят, что с ним что-то не так. А бегать от боя Альтемир не умел.
Получался замкнутый круг. Но это на самом деле было меньшей проблемой. Настоящей проблемой было то, что Альтемир крепко не ладил сам с собой.
Паладин попал в чуткие, хотя и не слишком умелые руки Оцелота. Архимаг, конечно, никогда и не претендовал на звание идеального воспитателя, хотя ради такого случая мог бы и постараться. Он привил воспитаннику заботу о простых смертных, твердость духа, здоровый скептицизм, умение доискиваться до сути вещей и невозмутимость разума — качества, которым хороший волшебник мог бы научить еще одного волшебника.
А сердце паладина досталось ему от десятилетнего мальчишки, только чудом не казненного вместе с отцом-Императором. Этот ребенок даже не мог определить, что он чувствовал. Знал только, что ему было больно и одиноко. А вокруг простиралась пустота.
Особенно лютая теперь, когда исчез даже Диомир.
И характер Альтемира дал трещину, проходящую между взрослой и детской сторонами его нынешней натуры, которые и раньше-то не особенно были связаны друг с другом. Достойный подражания союз сердца и разума у паладина случался только во время битв, когда он проявлял себя и талантливым стратегом,
