к себе самому. Глаза безумно шарили перед собой, пытаясь найти опору и задержаться хоть на миг, но все тщетно, слезы бежали по щекам немым укором и капали на пыльные ступени. Согнувшись в три погибели, приник головой к прохладе обтесанного камня и жадно хватая ртом воздух, руки бессильно давили на стену, пытаясь оттолкнуться, но сил не было, я был жалок, и ненавистен сам себе, горечь возможной утраты просто убивала, заставляя испытывать то, что не испытывал никогда ранее. И в какой-то момент душа не выдержала — схватившись за голову, я просто взвыл, громко, надсадно, неистово, горло разрывало от сдавливающего его рева, грудь и легкие пекли огнем, мука выходила из меня с жутким, нечеловеческим криком, сминая любые запреты и моральные устои. На ступенях спуска стоял и рыдал зверь, убиваемый терзаемыми его изнутри чувствами, безумная ярость столкнулась с чем-то незнакомым, но столь сильным и породившим такую волну горечи и печали, что столкновение таких чувств вызвало настоящий взрыв, настолько перегрузивший внутренний источник, что в какой-то момент существо просто не выдержало и в беспамятстве осело на ступени бездыханной грудой.
Легкие поглаживания были так приятны, что открывать глаза совсем не хотелось — пусть они продолжаются вечно, не хочу, что бы они прекращались. Было настолько хорошо, что невольно подставлялся под очередную ласку, угадывая направление нежных пальцев и подстраиваясь под их движение. В ухо легонько подули, и я поморщился, мотнув головой — нет, так не хочу. Легкий смешок, раздавшийся где-то сверху, прозвучал довольно знакомо и показался таким родным и близким, что невольно захотелось открыть глаза и посмотреть на его хозяйку. Но сладкая дрема была столь хороша, что пересилила внезапный порыв, и решение отдаться продолжавшейся неге было принято за единственно верное.
— Хватит притворяться, я же вижу, что ты уже пришел в себя.
Какой знакомый голос, вот только почему я никак не вспомню того, кому он принадлежит? Напрягаемое сознание недовольно заворочалось, пытаясь отыскать в себе нужные ассоциации, а потом плюнуло и подсказало единственно верное решение — пора просыпаться. Открыть глаза оказалось не такой уж и легкой задачей, они будто слиплись, склеились сонной негой и напрочь отказывались повиноваться. Но, в конце концов, бунт был подавлен и на меня уставились два изумительных озера неизмеримой глубины, затмившие остальные черты прекрасного и такого родного лица. Черт, да у меня даже дыхание перехватило, что со мной?
— Ну, наконец-то, очнулся, — и уже не мне, — Искар, он пришел в себя.
Надо мной тут же склонилось другое лицо, отстранив предыдущее — я недовольно скривился.
— Ты как, брат? Как себя чувствуешь?
Брат? Этот Искар мне брат? А потом я вспомнил сразу все, до последней мелочи, каждое мгновение и каждый свой вздох, тело дернулось, напрягшись, но руки Иссиль прижали меня обратно, не позволяя вскочить. Господи, как же мне хреново, закрыл глаза, по щеке покатилась слеза.
— Эй, эй, ты чего? — Искар обеспокоенно потряс меня за плечо, — все ведь в порядке, все живы, ты чего, брат?
Открыл глаза, помимо склонившихся надо мной двоих, в комнате ощущались и остальные, занятые кто чем и ничего не подозревавшие.
— Я шел вас убивать, — взглянул в глаза Искару, — понимаешь — я, шел, вас, убивать, — не выдержав, сморгнул, породив еще одну дорожку на щеке.
— О чем ты говоришь? — Иссиль встревожено сжала мою руку.
— Я убил тарсинха, а потом совсем слетел с катушек и пошел убивать вас, — лицо скривила мука раскаяния, — понимаете, вас, намеренно, — прерывистый шепот слетал с губ и пудовыми камнями падал на грудь, сдавливая ее непереносимой тяжестью.
— Успокойся, все ведь нормально, мы живы, — брат Ильсы участливо улыбнулся, — все хорошо.
— Я очнулся в последний момент, еще один этаж и…
— Мы слышали, — он кивнул, — и, должен признать, перепугались порядочно.
— Забудь, — на лоб легла нежная ручка, — просто вошел в раж боя, не думай об этом, скоро ужин, поешь немного, успокоишься, — голос Иссиль действовал умиротворяющее, я постепенно приходил в себя, но пережитое насмерть вбилось в память, и забыть это я просто не смогу, вечное напоминание, вечная мука, вечное раскаяние.
— Ты лежал на ступенях, весь в крови и без чувств, перетащили тебя сюда, Иссиль кое-как отмыла, но ты не приходил в себя в течение двух суток, мы уже и не знали, что думать. Завал, кстати, возводить пришлось заново, вы его там просто разнесли. Ладно, — он хлопнул себя по колену, — оставлю вас вдвоем.
— Что снаружи? — у меня наконец-то получилось совладать с собой.
