руку — молчит. Зарр уже стоял в дверях, в руках топор, добрался на ощупь, ничего не видит, спросил шепотом:
— Что там?
— Натиль, можешь подсветить так, что бы снаружи не было видно?
Через мгновение на полу, у ее ног, разлилось небольшим кругом тусклое сияние, пропадавшее сразу же выше колен, переходя в покрывший все вокруг мрак — что ж, неплохо. Подошел и сел рядом, посмотрел на Зарра:
— У вас тут что-нибудь опасное водится? Или, возможно, могут быть другие причины для опасности?
— Да что случилось-то? — две пары глаз неотрывно и с тревогой смотрели на меня, ожидая чего угодно, но явно не того, что я сказал.
— Предчувствие, и всегда сбывается. Снаружи — опасно, может, даже смертельно.
И тут в дверь заскреблись, раз, второй, тихо так, почти на грани слышимости, и тишина.
— Послышалось? — в шепоте Натиль проскочили истерические нотки.
Зарр покачал головой, он тоже слышал.
— Сейчас тихо идем в мою комнату, вы с Натиль спускаетесь в подвал и запираетесь там, а я на чердак, сверху посмотрю, что там.
— Нет, пап, не ходи, дождемся утра, может, там ничего и нет, или кошка бродит, зачем рисковать? Утром все вместе и посмотрим, — голос уже почти дрожит, еще чуть-чуть, и сорвется.
— Дочка, я не слышу Тутса, — качает головой, — там не кошка.
Резкий, царапающий звук, будто по двери, сильно надавив, провели ножом, ударил по нервам, словно по натянутым струнам. Зарр схватил дочь за руку и буквально поволок в комнату, я же стоял, лишь отрешенно наблюдая — как же это все знакомо. Мрак, неизвестность, тихие, пугающие звуки, ждешь хоть чего-нибудь, хоть какого-то проявления, сердце стучит, как бешенное, а мозг все выдумывает и представляет, что бы через мгновение замереть в слепом ужасе и крахе фантазий — перед реальностью. А потом жизнь, недолгая. И понял — не хочу, что бы эти люди узнали, что это такое. Не для них это.
Натиль уже почти спустилась, свечение стало сильнее, внизу можно было не опасаться быть замеченными. Зарр протянул руку в мою сторону.
— Я остаюсь, — присел рядом, — не хочу больше бегать.
— Уверен? — теперь он мог меня видеть, и смотрел прямо в глаза, пристально, испытывающе.
— Уверен.
Он кивнул, глянул вниз, на Натиль, улыбнулся:
— Сиди тихо, как мышка, — и опустил крепкую, толстую крышку. Стало темно, снизу послышался звук задвигаемого засова — умница, заперлась. Я вдруг отчетливо почувствовал страх, Зарр боится, действительно боится, за себя, за нас, но больше всего — за дочь. А раз боится — значит, есть чего, значит, что-то знает. Беру его за руку, выше локтя, придерживаю, молчу.
— Наверху скажу, — и голос его мне очень не нравится, столько в нем обреченности и безысходности.
Из ее комнаты вела еще одна дверь, во что-то вроде подсобки или чулана, с приставной раскладной лесенкой в самом конце, как раз под чердачным люком. Узкая комнатенка еле позволяла протискиваться, заставленная всяким хламом и другими «нужными» вещами, не позволяя ступить ни шагу в сторону. В отличие от меня, Зарр постоянно на что-то натыкался и его чертыхания шепотом неприятно резали слух, еще больше натягивая нервы и вызывая лишь досаду, неужели нельзя аккуратнее. Наконец, он добрался до лестницы, разложил ее с неприятным скрипом, поднялся на две ступеньки, откинул крышку чердачного люка, выпрямился… и словно влетел в него, втянулся, выронив топор. Раздался разрывающий звук, всхлип, что-то полилось на пол чердака, добралось до люка, обильно оросив ступени и стекая вниз, к моим ногам. Прозвучал отчетливый «шмяк» о стену. И снова тишина. Я замер, не издавая ни звука, меня здесь нет. Как и Зарра уже нет. Я опять один.
Страх — забавное чувство. Когда его немного, он будоражит, развлекает, разгоняет в жилах кровь. Но когда его волны начинают бить через край, накрывая тебя с головой, и ты захлебываешься им, давясь застрявшим в горле воплем, а сердце через мгновение больше не сможет просто выдерживать заданый темп, тогда остается всего два варианта: седеть, мочась под себя, исходя липким потом и цепенея от сковавшего волю ужаса, пока бьется сердце, или сделать шаг, неважно, в какую сторону, от него, к нему, главное — сделать. И этот шаг — это выбор, выбор бороться, с каждым разом становится все осмысленнее, и вот, ты уже не бежишь прочь, а в голове у тебя совсем иные мысли, ты изменился. Я не испытывал страха, я через все это прошел. Было только чувство опасности, но оно лишь предостерегало. Медленно наклонился, поднял топор — липкий, почти вся рукоять была мокрой, ничего, не скользит, и ладно. Не глядя, взял из хлама первую попавшуюся под руку вещицу и без замаха, легко, что бы не скатилась, бросил на верхнюю ступень. Поначалу ничего не происходило, все та же тишина и мрак.
