а потом третью и так далее, бесконечно и без конца. Сколько нам еще ехать? Кто знает.
Кому надо было, справлял нужду тут же, под себя, клетка и была, по сути, телегой, установленная на две параллельные жерди с колесами, оставляя под собой и позади все, что не удерживалось внутри. Погонщики шли чуть поодаль, лишь лениво стегая изредка замедляющуюся тягловую скотину, так как вблизи запахи, скажем так, не вдохновляли, видно, клетки использовались по назначению не раз и не два. И вся эта откровенно попахивающая колона, с охраной и погонщиками монотонно и непрерывно продвигалась вперед. Есть нам не предлагали, не считали нужным. Пленники, поначалу, кричали, грозились, потом ругались, поминая и проклиная, что-то требовали, но их ставили не выше скота, мычит и мычит, а потому никакой реакции не было, просто не обращали внимания, считали ниже своего достоинства ответ скоту.
Поездка заняла двое суток, палящее солнце и надоедливые мухи днем, и пробирающий до костей ветер и кровососущая мелочь ночью, даже не знаю, что было хуже. На третьи сутки стали видны стены. Погонщики, увидев их первыми, заметно оживились и стали чаще подгонять скотину, не терпелось, видно, избавиться от вонючего груза. Охрана тоже пришла в оживление, до того молчаливая, теперь же так и сыплющая шутками, подколами, зубоскаля и насмехаясь друг с дружки, предвкушая вечерние посиделки в кабаке на заработанные от сопровождения каравана деньги. А мы, нам радоваться не пристало, впереди одна неизвестность и ожидание скорой смерти. Как все это будет, когда. Я вздохнул. Серая глыба стены уже нависла над нами и мы, невольники, узники, будущее мясо гладиаторской арены, вовсю старались наполнить каждый миг скоротечной жизни чем-то новым, жадно вглядываясь в вихрь жизни, бушующий по ту сторону клеток.
За воротами караван свернул на широкую улицу понад самой стеной и, пройдя, буквально метров сто, остановился под громадным навесом, разделенным на секции, представляющие собой те же клетки, только больших размеров. Погонщики отработанно заставили тягловую скотину развернуть телеги и сдать назад, приблизив нас к нашим новым обиталищам. Затем, с противоположной стороны улицы, из здания с высокой башней, напоминающей минарет, выскочили обнаженные по пояс мужчины с бронзовыми ошейниками и наручнями, споро подбежали и, вращая небольшие вороты стали поднимать толстенные решетки клеток напротив каждого из нас, образуя что-то вроде окна метр на метр по центру клетки. Погонщики, казалось, только этого и ждали, как только напротив кого-нибудь оказывался достаточный проем, они сдавали телегу назад, упирая клетку в открывшееся окно и, что-то прошептав, буквально заставляли решетку отъехать вверх, освобождая проход узнику. Если невольник мешкал, то получал отборную брань и пожелание нелегкой смерти, но, как правило, таких почти не было, все хотели оставить маленькую вонючую тюрьму подальше от себя.
Подошла и моя очередь, сжимая зубы и стараясь не застонать от боли, перебирая руками, кое-как спустился в свой новый дом. Решетка сзади тут же с грохотом опустилась, отрезав от внешнего мира еще более неприступной толщиной прутьев. В углу обнаружилась охапка соломы и я, порядком вымученный как поездкой, так и ноющим телом, просто свалился на нее и прикрыл глаза. Лязг и грохот вокруг продолжался, еще не всех загнали, не все клетки получили своих жильцов.
— Кто тут у нас? Ты смотри, какая длинноволосая малышка, — голос раздался из соседней клетки, пустующей, когда я заходил внутрь. Человек стоял у прутьев и буквально вжался в решетку, поедая меня глазами. Открыл и скосил взгляд: высокий, мордастый, в одной набедренной повязке, жир наполовину с мышцами, килограмм под сто точно есть. Мне он сразу не понравился, и не из-за обращения, было в нем что-то отталкивающее, неприятный тип, в общем.
— Ну, что смотришь, куколка, соскучилась, небось, по настоящему мужику? — и громогласно заржал, довольный своей шутке.
— Джар, ублюдок, заткнись, я тебя очень прошу, — раздалось слабое из противоположной клетки, там, в глубине, на соломе, лежал, скрючившись, человек. И чувствовал он себя точно не хорошо, ноги и руки подтянуты к груди, голова склонена — поза эмбриона.
— А, Пайсон, тебе понравился мой удар? Вижу, понравился, — скалиться, — до сих пор отойти не можешь.
— Ты скотина, Джар, дай помереть спокойно, — говоривший явно не лукавил, дрожащий голос и редкие вздрагивания создавали печальную картину.
— Эй, малышка, ну что ты молчишь, сказала бы что-нибудь, — это опять мне.
Перевел взгляд на него. Ни морали, ни совести, ничего в нем не увидел, жестокая человекоподобная обезьяна, равнодушная к чужим страданиям. Закрыл глаза, говорить с ним
