было не о чем, да и не хотелось, слишком все ныло и болело. Сконцентрировался, вызывая знакомое состояние, отдаляясь, становясь сторонним наблюдателем, отрешенным, беспристрастным. Появившиеся ощущения не принесли облегчения, тело пострадало, и сильно, а все, что я мог, это только констатировать — внутренних кровотечений нет, органы целы, только ребра сломаны, но сколько — я не знал, и с головой не все в порядке — постоянное легкое головокружение, и только. Про то, что я похож на отбивную, старался даже не думать.
— Дрянь, не смей меня игнорировать, — опять этот Джар, — пожалеешь, — злобный шепот ему очень шел, как раз в его амплуа.
— Ну, смотри, гаденыш, встретимся еще, пожалеешь, — и отошел вглубь клетки.
Итак, у меня двое соседей, один скоро отдаст концы, второй — здоровее всех живых и редкая мразь. До вечера нас оставили в покое, никто не приходил, каждый занимался, чем хотел, слышались разговоры, стоны, кто-то что-то орал, потом орали на него, в общем, снимали стресс как могли. Как оказалось, эти клетки были постоянным жилищем для тех, кому посчастливилось выжить на арене, и почти никогда не стояли заполненными, слишком высока была смертность. Нас запустили в них, когда заканчивалась тренировка, и старички вернулись почти вовремя, как раз, что бы поздравить прибывших с новосельем. И ввести в печальный курс предстоящего.
В общем, из поступавших новичков, дай бог, что бы выживал каждый десятый, здесь ни с кем не церемонились, лечение было поверхностным, и то только если человеческий материал того стоил. Сломал руку — сам виноват, значит, сдохнешь, так что ребра остаются всецело на мне. Тренировки проходили каждый день, с перерывом на обед, и длились до самого заката, только сегодня, почему-то, было сделано исключение. На завтрак полагалась кружка воды, в обед кормили какой-то баландой, на ужин гладиаторы могли рассчитывать только на воду и хлеб, в общем, паршиво. Вот и все, больше ничего почерпнуть не удалось, старожилы были не особо разговорчивы. Позубоскалить, поиздеваться — да, а помочь или рассказать что — на это здесь не были способны, каждый сам за себя, каждый против всех. Да и чего ждать от людей, из которых совсем немногие переживут следующую неделю, сплошь обреченное мясо, смысл таким что-либо объяснять.
Все это схватывалось на лету, запоминаясь и складываясь в дальний угол памяти, не нарушая внутренней сосредоточенности и концентрации. Внешние раздражители отошли на второй план, боль в теле, шум вокруг, неприятный запах, все это ощущалось в полной мере, но не было способно отвлечь. Погружаясь в омут, удерживаясь на самой грани, почти ощущая, как рвутся от напряжения несуществующие жилы, все же старался хоть чуть-чуть, хоть не намного, но продвинуться вглубь. И это получалось, ценой неимоверных усилий, ценой пота, обильно покрывшего все тело, вновь хлынувшей из разбитого носа крови, искусанных губ и головной боли, но получалось.
Новый звук вклинился подобно окрику в тишине, объединяя в себе скрип и грохот поднимаемых решеток. Потом редкая брань и сонные зевки вокруг прояснили ситуацию — прошла ночь и уже утро, гладиаторов выгоняют на тренировку, скоро поднимется и моя решетка, настанет мой черед. А народ уже выбирался и строился в шеренгу, словно на смотр, затихали проклятия, стоны, ругань, особенно после того, как дюжие надсмотрщики пару раз, не сдерживаясь, прошлись по строю плетьми. Через мгновение дрогнула и, с легким поскрипыванием, стала подниматься и моя решетка — пора. Открыл глаза, сзади, около виденного раньше ворота, трудился раб в ошейнике и наручнях, а из клеток выходили последние невольники, поторапливаемые гневными окриками надсмотрщиков. За ночь мне немного полегчало, но ребра при малейшем нажатии начинали несносно болеть, и выходил я, стараясь ничем особо их не тревожить. Встал в строй. Толпа вонючих, немытых мужиков, человек шестьдесят, не меньше, как новички, так и уже почти состоявшиеся гладиаторы, все стояли в строю, молча, угрюмо. А перед нами прохаживались десять надзирателей, все как один здоровые, рослые, мускулистые, в руках у каждого кнут, на поясе по здоровенному ножу, одетые в кожаные штаны, безрукавки и сандалии. Никаких украшений, ничего лишнего, просто рабочая одежда, и их работой были мы.
Первым заговорил детина по центру, сплюнув нам под ноги:
— Слушать сюда! Повторять не буду! Вы все сброд! И останетесь им, пока не заслужите право называться гладиатором! Большинство из вас сдохнет недели через две-три, останутся только самые стойкие и выносливые, остальные же пойдут на корм аррсам! — он опять сплюнул, презрительно скривившись, осмотрел строй, про себя решил называть его Крикуном, как раз по нему кличка.
— Неудачная какая-то
