Хроники крови. Пенталогия

его сознание; он все еще оставался заключенным в стальном гробу, его обволакивала отвратительная вонь извращенной смерти и резкий запах его собственного страха. Он не смог справиться с собой и предотвратить первые два удара по своду из непреодолимого металла, обитого мягкой тканью, но ему удалось справиться с третьим. Когда сознание вернулось к нему полностью, вместе с ним он вновь обрел самообладание. Он вспомнил о своих бесплодных попытках освободиться предыдущей ночью и понял, что его физической силы будет недостаточно, чтобы выбраться из этой ловушки.
В голове проплывали лица: молодой человек, удушенный совсем недавно; взрослый мужчина, умерший давно, но не мертвый и не живой; молодая женщина, белобрысая, с бледной кожей и ничего не выражающими глазами. Вампир сглотнул, распробовал крохотную каплю крови, каким-то образом оказавшуюся в его ротовой полости, и чуть не потерял сознание от пробудившегося голода.
Голод был слишком силен, чтобы с ним можно было справиться. Фицрою едва удавалось удерживаться на тонкой грани между неодолимым голодом и самообладанием.
Он насытился в предыдущую ночь. Этого должно было быть достаточно, чтобы контролировать свой голод. Внезапно вампир обнаружил, что кто-то снял с него плащ и рубашку и не позаботился надеть что-то взамен. И поскольку он был раздет допояса, то различил на коже следы дюжины уколов.
«Я вовсе не желаю, чтобы меня привязали к столу до конца жизни, — ничуть не более, чем чтобы мне отрубили голову, а рот набили чесноком».
Он пришел к такому выводу, несколько шутливому, более года тому назад. Теперь Генри не находил в подобной позиции так уж много смешного. На протяжении дня кто-то, по-видимому, проводил над ним эксперименты. Днем он был лишен сознания и беспомощен. А ночью был пленником.
Паника возобладала, и темно-красный прилив голода захлестнул его.
Во второй раз за эту ночь вернулось сознание, принеся с собой ощущения боли и изнеможения: настолько всепоглощающие, что Фицрою едва удалось расправить сведенные конечности. Даже думать было мучительно больно. Крики, которых, судя по всему, никто не слышал, надорвали горло. Тело, покрытое синяками на локтях и коленях, протестовало против любого движения. Два пальца на левой руке были сломаны, кожа на суставах кровоточила. С последними, как ему показалось, остатками сил вампир вправил кости сломанных пальцев и лежал, задыхаясь, стараясь не вдыхать омерзительный запах.
«Эти люди взяли у меня столько крови, что можно предположить, они знают, кто я такой».
Голод наполнил его узилище пульсацией темно-красной жажды, нараставшей в моменты слабости. Вскоре слабость отступит, и голод один будет властвовать над его телом и разумом.
*
За все семнадцать лет Генри никогда не оказывался в такой полной тьме, и, вопреки запомнившимся заверениям Аннабель, начал поддаваться панике. Паническое состояние лишь возросло, когда он попытался приподнять крышку склепа и обнаружил, что не может сдвинуть ее с места. Над ним оказался не каменный свод, а грубо оструганная древесина, столь тесно сковавшая его со всех сторон, что грудь, вздымавшаяся и опадавшая при дыхании, задевала доски.
Он не имел ни малейшего представления, как долго здесь находился, парализованный ужасом; яростный голод был готов разодрать его внутренности, но ему удавалось сохранить разум посредством…
*
— Нет. — У него хватило сил протестовать всего лишь шепотом, недостаточным, чтобы стереть воспоминания. Ужас, охвативший его при первом пробуждении, когда он оказался погребенным не в усыпальнице их семейства, а в обычной могиле, почти растерзанный голодом, и теперь мог овладеть им полностью, если он ему это позволит. — Вспомни все, что осталось, если ты вообще в состоянии хоть что-либо вспоминать.
*
…Он слышал, как вонзалось в землю над ним лезвие лопаты, шум, в сотни тысяч раз превышавший тот, каким он, скорее всего, должен был ощущаться.
— Генри!
Голод резко выплеснулся в направлении голоса, вынося его на гребне волны.
— Генри!
Его имя. Это
она
его звала. Он ухватился за звук, ставший единственный его надеждой.
— Генри, ответь мне!
Хотя голод захлестывал его сознание, он сумел выговорить:
— Аннабель…
Затем, протестуя, взвизгнули гвозди, и откинулась крышка гроба. Бледные руки, сильные, нежные руки обвили его, сдерживая рвущуюся наружу ярость. Грубую домотканую холстину сорвали с него, обнажив алебастровую кожу, она прижала его к груди, и он смог насытиться кровью, изменившей его природу, защищенный от света шелковым занавесом черных как смоль волос.
*
Он не мог освободиться.