Он русский офицер, прошедший через две кровавые войны, вырастивший сына, но расставшийся со своей женой, та не выдержала тягот жизни с простым офицером и ушла к другому. Из-за этого все последние годы Он живёт только своей новой работой на ‘гражданке’ и так руководит подчинёнными, точно такими же бывшими офицерами, как и Он сам, что те прозвали его Батей.
Авторы: Александр Абердин
и в них в окнах были вставлены почти все стекла. Ну, это в первую очередь потому, что перед этим все оконные блоки были вынуты, сложены в штабели в тех местах, где их не разметает взрывная волна, переложены упаковочными материалами, а потом еще накрыты бетонной стяжкой. В общем все дома в своем районе мы к зиме застеклим.
Правда, огромное число белорусов вели битву за урожай, да, и на их лугах паслось немало скота, но ведь не бульбой одной сыт человек, ему же еще и где-то надо жить-ночевать. Нет, никакого особого беспокойства по поводу сябров я не испытывал, их не то что кометой, но и термоядреной бомбой фиг возьмешь, но все же организация труда могла быть и получше. Ну, и к тому же как только я узнал о том, что мне предложено выступить на митинге перед братским белорусским народом, то у меня мигом волосы встали дыбом. Немного подумав, я все же согласился, тем более, что к бункеру, возвышавшемуся над входом в огромное бомбоубежище, в нем от волны спаслось более семи тысяч человек, возле которого совершили посадку вертолеты, стекались толпы народа. Как же, москали прилетели, блин! Все минские бомбоубежища, в отличие от подавляющего большинства московских, находились в идеальном состоянии. Поэтому добрых семьдесят процентов жителей этого города благополучно пережили удар стихии. Минчане просто пристроили к ним мощные капониры, закупорили все вентиляционные дырки и натащили в них как баллонов с кислородом, так и специальных шашек, которые при горении выделяли кислород. В общем никто не задохнулся, а поскольку капониры строились с расчетом обрушения домов, то все спасшиеся смогли их покинуть.
Вместе с тем в Минске, как и в Москве, буквально каждый подземный переход был превращен в герметичный бункер, но их, вдобавок к построенным при входе капонирам, пришлось облицовывать изнутри сантиметровыми стальными плитами и тщательно проваривать каждый шов. Сверху над такими импровизированными убежищами дорога обычно вскрывалась и строители дополнительно усиливали железобетоном перекрытия. В Москве, кстати, они оказались самыми надежными, а в нашем районе именно в них мы сохранили скотину. Сразу по прилету, мы начали переговоры, блин, чуть ли не на высшем государственном уровне, ну, а на самом деле генерал Лушкевич просто стал выяснять, какого хрена я приперся в Минск и что мне от него надо. Как всякий вежливый гость, я не стал выеживаться и принялся тут же говорить о многовековой дружбе русского и белорусского народов, а также о тех исторических корнях, которые нас питают. В общем нес такую околесицу, что хоть святых вон выноси, а не то они из икон выберутся и, чего доброго, в сердцах навешают кундюлей. Единственное, о чем толковом я рассказал, так это о том, что Москва катастрофу пережила и что до нас добралось много иностранцев. Зато я немного усыпил бдительность генерала и когда секретарь шепнул ему что-то на ухо, тот предложил мне выступить на митинге. Минуты три я тупо соображал, о каком, в душу мать, митинге может идти речь, после чего, сделав несколько глубоких вдохов, негромко сказал:
— Хорошо, Мирон Игнатович, я выступлю на митинге.
— Вот и славно, Сергей Владимирович, — с облегчением сказал генерал и предложил, — ну, тогда пойдем, а после митинга мы продолжим наши переговоры в расширенном составе.
Мы вышли из большого кабинета, обстановка в котором сохранилась еще со времен Машерова, и направились по длинному железобетонному коридору, разделенному на отсеки герметичными бронелюками, к выходу. Перед импровизированной трибуной, представляющей из себя прицеп от «Камаза», но со стоящими возле борта микрофонами, уже легче, не придется драть глотку, собралось, ей-ей, не менее двадцати тысяч человек мужчин и женщин. Вместе с генералом мы поднялись на прицеп и он выступил первым, представив меня, как временного военного коменданта России. Перед минчанами я предстал в полевой форме с майорскими погонами, с черной, пластмассовой кобурой-прикладом со «Стечкиным» на поясе с одной стороны, офицерским планшетом с другой, в голубом берете, да, еще и с орденскими планками на груди. Генерал выступал минут пятнадцать и пересказал жителям Минска все то, о чем рассказал ему я, за исключением подавления тверского мятежа. О нем он еще не знал. После этого он передал слово мне. Я подошел к микрофонам, упер руки, сжатые в кулаки, в бока и пристальным, немигающим взглядом обвел людей, прежде чем громко рявкнуть:
— Какого **я вы здесь собрались? Вы что, конченые придурки? Вы, бля, о чем думаете? Идиоты, у вас больше половины города лежит в руинах, а вы шляетесь по митингам и слушаете всяких пи**доболов! То, что вы пережили такую страшную катастрофу и вам не пришлось, как нам, хоронить чуть ли не каждого второго, это еще не повод для радости.
