Если вам кажется, что вы попали в сказку,— не радуйтесь заранее. Избавившись от одних проблем, вы немедленно наживете другие. Если вас прокляли — не торопитесь прощаться с жизнью. Может статься, что, встретившись со своим проклятием лицом к лицу, вы обретете утраченную надежду и нежданное счастье.
Авторы: Панкеева Оксана Петровна
накормил тебя наркотиками, затащил в постель, оттрахал в свое удовольствие, даже не подумав, что причиняю тебе боль. И когда я сказал, что не должен был этого делать, ты обиделась? А кроме того, я еще и смылся, даже не сказав тебе «спасибо» за прекрасную ночь. Но это исключительно по причине похмелья.
– Ах, как же это недостойно! – тихо прыснула Ольга. Потом, спохватившись, пояснила: – Это Элмар всегда, как отмочит чего-то спьяну, вот так раскаивается. Надо же, как вы с ним похожи. Это потому, что вы оба воины, или ты все-таки тоже принц?
– Я тебя не обманывал. Никакой я не принц. И разве сейчас я неправду сказал?
– Ну, это зависит от восприятия. Напились мы с тобой вместе, наркотики ты в меня силком не запихивал, и фиг бы ты затащил меня в постель, если бы я сама не хотела. И вовсе это не так больно, как рассказывают, особенно под таким наркозом. А вот «спасибо» мог бы и сказать, это единственное, что действительно правда. Если тебе так понравилось, как ты говоришь.
– Спасибо, – серьезно сказал Кантор. – И все?
– На здоровье. А что еще?
– И больше ты на меня ни за что не обижаешься?
– Да нет, с чего ты взял?
– Да в общем, было за что… – он не стал договаривать, поняв, что она действительно не сообразила, в чем причина его раскаяния. Ну, откуда она могла знать, как это должно быть… как это бывает… иначе? Это он, старый опытный ходок по дамам, лежит теперь и страдает, не зная куда деться от стыда, что протаскал девушку всю ночь и не доставил ей никакого удовольствия. Это его уязвленное самолюбие напоминает ему ежеминутно, что он не прав, что он облажался, потерял квалификацию и все такое. А она даже не поняла, что именно было не так, решила, что так и должно быть… – Знаешь что, раз уж ты на меня больше не сердишься, ложись рядом, поболтаем лежа. Я так хочу тебя обнять, а вставать боюсь. Ты не против? Или после той ночи больше не желаешь иметь со мной дела? Если нет, скажи, я пойму.
Она молча скользнула под одеяло и пристроилась рядом. Кантор обрадовано обнял ее и легонько прижал к себе, стараясь не слишком резко вздрагивать, чтобы не пугать раньше времени.
– Ты сейчас… какой? – спросила она. – Обычный?
– Наверное. Не может же колдовство длиться так долго.
– Мрачный неразговорчивый тип?
– Он самый, – засмеялся Кантор. – А что, не похоже?
– Не очень. Ты меня разыграл?
– Нет. Я правда такой. Просто я очень рад тебя видеть… и в особенности ощущать. Страшно подумать, что я мог больше тебя никогда не увидеть. И как тебя угораздило… Если не из-за меня, тогда почему? Что случилось? Может, все-таки расскажешь? Может, я смогу чем-то помочь?
Она вздохнула и начала рассказывать. О беспросветности жизни, о вечной тоске, об одиночестве и бессмысленности существования. О том, как ее достало все на свете и как редко что-либо меняется. О том, что чужой мир, который поначалу казался сказкой, со временем стал до боли похож на ее родной. О том, как часто ей хочется плакать без причины, и о своих стихах. О том, как она однажды напилась сама с собой у зеркала. Как не раз сидела за столом с пистолетом в руках, но так и не решилась. И наконец, о том, как однажды случилось нечто совершенно безумное и волшебное – хоть раз в жизни мужчина, который ей понравился, оказался свободен и ответил ей взаимностью, от чего она почему-то решила, что в ее жизни что-то изменится, а наутро кончилась сказка и все вернулось на свои места… И как раз в тот момент, когда ей захотелось никогда больше не видеть ни этого мира, ни какого другого, под руку попалась коробочка с шариками, от которых можно умереть быстро и безболезненно, не заляпав всю комнату кровью и мозгами.
Она рассказывала, негромко и сбивчиво, не поднимая головы, но не плакала при этом. Она лежала щекой на его плече, и он бы сразу почувствовал ее мокрые глаза. Однако они были совершенно сухими.
Она рассказывала, а он слушал, по-прежнему обняв ее и прижав к себе, и вспоминал, как это было у него. Было ведь. Недолго, совсем недолго, но было. И не раз. В камере следственной тюрьмы, когда казалось, что жизнь кончена, и он ничего не сделал только по причине глубокой апатии. В лагере, когда ему показалось, что лучше умереть, чем жить в таком дерьме, и он всерьез подумывал о том, чтобы броситься под вагонетку… и не сделал этого, потому что его очень вовремя разозлили. Тогда, в горах, когда ему казалось, что после такого унижения жить вообще нельзя, но он был просто не в состоянии что-либо с собой сделать. И, наконец, в последний раз – здесь, в этой клинике, когда он понял, что с ним произошло и опять-таки подумал, что жить не стоит… и его опять вовремя разозлили…
– Так что, – почти злорадно закончил он, оглядывая вытянувшуюся физиономию Пассионарио и унылую ухмылку Амарго, – Я вам ничем не могу
