Хроноагент. Гексалогия

– Ой! Уже вечер. Темнеть начинает. Давай к дому, – предлагает Ольга.
На причале я нагибаюсь, чтобы подобрать свою форму, но Ольга останавливает меня:
– Оставь! Неужели так и будешь ходить передо мной в кителе? Сейчас я дам тебе во что переодеться.
Через минуту она выносит мне рубашку песочного цвета с короткими рукавами и такого же цвета шорты. Я удивленно смотрю на них. Откуда?
– Это папа привез из Испании, – поясняет Ольга. – Он хотел носить это на даче, но мама сказала, что он в этом похож на колонизатора. Одевайся.
Она уходит в дом. Быстро одеваюсь, мокрые трусы вешаю на перила веранды. Через несколько минут выходит Ольга в тонком коротком халатике синего цвета с большими белыми многоконечными звездами. Свой купальник она тоже вешает на перила.
– Пойдем ужинать.
Дача не электрифицирована. В комнатах уже темно, и Ольга ставит на стол два подсвечника на две свечи. На столе – бутылка вина, бутерброды, конфеты. Освещены только столик и диван, на который мы и садимся. По углам комнаты колеблются тени. Ольга разливает вино, потом нерешительно смотрит на меня и спрашивает тихо:
– Когда тебе надо уезжать, чтобы успеть попасть на аэродром?
– Около одиннадцати.
Ольга вздыхает, и я торопливо поясняю:
– Но, в принципе, мне можно туда и не спешить. У меня увольнительная до восемнадцатого июня.
А сам думаю, где я буду ночевать, если Ольга не решится сегодня оставить меня здесь. Но ее лицо светлеет.
– Значит, и спешить не будем. Заночуешь здесь.
– Удобно ли?
– Сегодня все удобно.
Она поднимает бокал.
– Ты спрашивал, почему наша встреча фатальная? Давай выпьем за нее, и я тебе все объясню.
Мы выпиваем, Ольга порывается чтото сказать, но я опережаю. Положив руку на ее ладонь, говорю:
– Оля, мы скоро расстанемся, скорее всего надолго, возможно, навсегда. Но я хочу, чтобы ты знала. Я люблю тебя. Люблю уже давно, с первой нашей встречи…
Оля почемуто смеется. Я удивленно поднимаю брови.
– Андрюша! Ты опередил меня. То же самое хотела сейчас сказать и я. Почти слово в слово. Действительно, сейчас такое время, что трудно загадывать даже на месяц вперед. Когда ты уехал, я решила: если не вернешься, значит, так тому и быть. А если вернешься до моего отъезда, значит – это моя судьба…
Я прерываю ее поцелуем и спрашиваю:
– Так я всетаки не понял, чего ты больше хотела, чтобы приехал или наоборот?
– А ты как думаешь?
– Думаю, хотела, чтобы приехал.
Вместо ответа Оля обнимает меня и целует. Оторвавшись от меня, она снова наполняет бокалы и предлагает:
– Выпьем за нашу судьбу.
Вино мы “закусываем” долгим поцелуем, таким долгим, что перехватывает дыхание. Оля упирается мне в плечи, отстраняется назад и смотрит мне в глаза долгим внимательным взглядом своих больших темных глаз. Она медленно, словно в полусне, расстегивает две верхние пуговки халата, берет мою руку и кладет себе на грудь. Сама она при этом закрывает глаза и затаивает дыхание.
Я осторожно ласкаю упругую девичью грудь с твердеющим розовым соском, пропуская его между пальцами, целую его, нежно захватывая губами. Оля вздыхает и расстегивает свой халатик до конца. Дальше все происходит уже само собой.
Время для нас перестает делиться на день и ночь, утро и вечер. Мы живем в какомто своем измерении. Отдыхаем, когда устаем, бодрствуем, когда любим. Когда в нас просыпается голод, я иду на кухню и демонстрирую Оле свои кулинарные способности.
Иногда, чтобы взбодриться, мы идем на озеро. Если это случается днем, то мы из предосторожности облачаемся. Причем Оля принципиально не застегивает верхнюю часть купальника, а заправляет ее под нижнюю, оставляя грудь открытой солнцу и моим восхищенным взорам.
Я вдохновенно обучаю ее премудростям сексуальной культуры, которой я вдосталь хлебнул в наши развращенные восьмидесятыедевяностые годы. И хотя это на нее, дитя сороковых, производит впечатление разорвавшейся бомбы, она оказывается на редкость способной ученицей. Все она схватывает с лету и во все привносит чтото свое, неповторимое.
Особенно по душе пришлась ей поза “наездницы”. Ее Оля исполняет виртуозно, с вдохновением. Она то откидывается назад, то садится прямо, как струна, закрывая глаза и прислушиваясь к своим и моим ощущениям. То она почти ложится на меня, пожирая мое лицо своими темными, бездонными, широко раскрытыми глазищами. Моими руками она манипулирует, как своими: кладет их то на свои бедра, то на ягодицы, то на талию, то на грудь, то сплетает их на плечах или на шее – словом, руки мои находятся там, где они ей в данный момент нужнее.
Какимто образом, постигая мое состояние, она то почти замирает, то ускоряет движения,