После командировочных посиделок летчик-испытатель Андрей Коршунов просыпается поутру не только в чужом номере, но и в чужом времени и даже… в чужом теле. На дворе 41-й, через месяц начнется война, а он теперь — летчик-истребитель Злобин, прибывший в Москву за новым назначением.
Авторы: Добряков Владимир Александрович, Калачев Александр
авиации наши аэродромы – цель номер один.
– Вот как!
Интересно, война еще не началась, а по люфтваффе уже идет паническая команда: “Ахтунг! Ахтунг! 44я – в воздухе! Уносите ноги!” Что же будет, когда они реально столкнутся с нами? Я далек от преувеличения наших возможностей, но уже ясно: неприятности мы Герингу доставим немалые.
Последние дни перед 22 июня тянутся до невозможности медленно. Впрочем, это только так кажется. Я точно знаю, когда начнется, и жду этого момента. А в этом случае время тянется как резина. Все остальные живут в другом ритме. Мы много работаем, часто летаем.
Последний мирный вечер выдается на редкость тихим и теплым. Мы сидим у палатки и курим. Уже вторая неделя, как весь полк перебрался из поселка на аэродром. Серозеленые палатки стоят на опушке леса, под широко раскинувшимися ветвями сосен. Я смотрю в небо, усеянное звездами. Смотрю туда, куда совсем недавно село солнце. Пройдет всего несколько часов, и оттуда поплывут на нас волны “Юнкерсов” и “Хейнкелей”.
– О чем грустишь, друже? – спрашивает Сергей. – Получишь ты от нее весточку, очень скоро получишь. Могу поспорить, что она тоже гденибудь здесь, неподалеку от Минска. Вон сколько здесь частей сосредоточено.
Он вчера получил письмо от Веры из Николаева и теперь пытается утешить меня. Только ему невдомек, что своими словами он добился обратного эффекта. Сергей посвоему истолковывает мой красноречивый взгляд, залезает в палатку и достает гитару. А мне сейчас вовсе не до нее. Но, увидев гитару, от соседних палаток потянулись летчики и техники. Теперь так просто не отделаешься. Я еще раз смотрю на запад и неожиданно для самого себя запеваю “В лесу прифронтовом”.
Ребята слушают внимательно и ждут продолжения, но у меня после этой песни ни на что больше рука не поднимается. Минут через двадцать все так же тихо, как сидели, расходятся, унося в себе строчки песни “и что положено кому, пусть каждый совершит”.
– Пойдем баиньки, – предлагает Сергей.
Смотрю на часы: двадцать три двадцать. Осталось чуть больше четырех часов. Уснешь тут, как же.
– Иди, я еще покурю.
Проходит час, полтора. Тишина, аж в ушах звенит. Эти часы тянутся, как годы. Как плохо всетаки знать все наперед. Спал бы сейчас в палатке вместе со всеми…
Гитара лежит у входа в палатку. Беру ее и ухожу к своему “Яку”. Присаживаюсь на плоскость и вполголоса запеваю ту песню, которая весь день просилась наружу и которую никак нельзя было выпускать.
– Небо этого дня ясное, но теперь в нем гремит, лязгает…
Сейчас как раз еще не гремит и не лязгает. Загремит часа через дватри. И как еще загремит!
– Дым и пепел встают, как кресты…
Спят мои друзья, спят и ничего не подозревают. Досыпает страна свои последние мирные часы. Пробуждение будет кошмарным, а комуто уже никогда не проснуться. И начнется иной отсчет времени. Все, что сейчас, будет называться “до войны”.
– Колос в цвет янтаря, успеем ли? Нет, выходит, мы зря сеяли…
Спит моя Оля. Сергей скорее всего прав. Она наверняка в нашем округе. Дайто бог, чтобы не на самой границе, гденибудь в Бресте или Гродно! Дайто бог, чтобы миновали ее первые бомбы и не выскочила она в чем мать родила под гусеницы танков и очереди мотоциклистов. Для нее тоже пойдет другой отсчет времени, и все наши встречи, и эти дни и ночи тоже будут “до войны”.
– И любовь не для нас, верно ведь? Что важнее сейчас? Ненависть!
– Не спится, товарищ командир?
Незаметно подошел часовой. Он стоит, опершись на винтовку, и смотрит на меня.
– Какуюто страшную песню вы поете. Я давно уже слушаю. И поете както странно. Пару строчек споете и молчите. Потом еще дветри строчки…
– Ты, Кравчук, никому про эту песню не рассказывай. Хорошо?
– Хорошо. А почему?
– Это новая песня. Я ее еще только сочиняю. Ты расскажешь, ребята будут просить: спой, а она еще не готова.
– Так вот вы их как сочиняете! А мы все спорим, как это у вас получается. А оно вон как.
– И так тоже.
Я спрыгиваю на землю и смотрю на восток. Небо уже светлеет. Скоро там появится розовая полоска зари. А с другой стороны, словно навстречу ей, потянутся тяжелые машины с черными крестами на крыльях.
Оставляю гитару у палатки и иду к штабу. В штабной палатке дежурит капитан Свиридов.
– Разреши прикурить? – прошу я и киваю на радиостанцию. – Что слышно?
– А ничего не слышно, Андрей. Тишина, – и помолчав, добавляет: – Мертвая тишина.
Странно. В это время должна идти директива в войска о приведении в полную боевую готовность. Впрочем, может быть, не так уж она сейчас и нужна. Нашато дивизия уже в полной боевой, возможно, и другие также.
– А что наш “вероятный противник” говорит?
– А тоже ничего, – недоуменно
