После командировочных посиделок летчик-испытатель Андрей Коршунов просыпается поутру не только в чужом номере, но и в чужом времени и даже… в чужом теле. На дворе 41-й, через месяц начнется война, а он теперь — летчик-истребитель Злобин, прибывший в Москву за новым назначением.
Авторы: Добряков Владимир Александрович, Калачев Александр
Ведь это про вас: вдоль дороги все не так, а в конце подавно.
– А меня больше всего поразили другие строчки, – говорит Фридрих. – Это ведь как хорошо надо знать хронофизику, это не просто поэтический образ: впервые скачет время напрямую, не по кругу.
– Кэт, – шучу я, – проанализируй, пожалуйста, мою с Олегом фазу на предмет наличия в ней ЧВП.
– Зачем это? – вскидывается Магистр.
– Ну, раз Высоцкий в числе сотрудников Монастыря не зарегистрирован, значит, он – агент ЧВП.
– У вас и без того ЧВП хватает, – ворчит Магистр.
– То есть?
– Приходи послезавтра, покажу. А что до Высоцкого, то он – гений, а гениям свойственны озарения, выходящие за рамки его эпохи. А что до вашей с Олегом фазы, то тут еще вопрос: удастся ли умыться нам не кровью, а росой? Он, похоже, и это предвидел.
– Что, неужели так серьезно?
– Серьезней некуда. Послезавтра, я сказал, послезавтра! Олег, забери у него гитару, а то он забыл о своих обязанностях.
Олег берет гитару. Его репертуар состоит в основном из песен Окуджавы. «Последний троллейбус», «Солдатик», «Баллада о закрытых дверях» словно возвращают меня домой. Ну, а «Песня Верещагина» производит на компанию убийственное впечатление.
– А вы знаете, что уже утро? – спохватывается Жиль. – Нука, Андрей, спой чтонибудь в заключение такое, чтобы в душу запало.
Я молча беру гитару и задумываюсь. Надо спеть чтото особое. Вдруг решение приходит само по себе.
– Небо там, впереди, подожгли,
Там стеною закаты багровые…
Олег подхватывает:
– Там чужие слова,
Там дурная молва,
Там ненужные встречи случаются…
Последний куплет все слушают затаив дыхание.
– Там и звуки и краски не те,
Только мне выбирать не приходится.
Очень нужен я там, в темноте,
Ничего – распогодится!
Припев поет уже вся компания. Потом Магистр предлагает:
– Эту песню надо сделать гимном нашего Сектора. Она как нельзя лучше отражает специфику нашей работы. «Только мне выбирать не приходится, очень нужен я там, в темноте, ничего – распогодится! »
Все соглашаются, и мы, еще раз выпив за Новый год и поздравив друг друга, начинаем расходиться.
Когда мы приходим к Лене, она по линии доставки вызывает несколько пакетов с соками. Я тем временем снимаю пиджак и галстук и располагаюсь в кресле.
– Хватит накачиваться кофе и коньяком, – заявляет Лена и, налив два стакана сока, усаживается ко мне на колени.
– Ну что, милый, доволен ли ты праздником?
– Сверх всякой меры! – отвечаю я, обнимая ее за талию и целуя в шею. – А откуда ты знаешь эту песню?
Лена отстегивает и сбрасывает с плеч голубую мантию.
– Из твоего подсознания, дорогой. Эта песня почемуто прочно там запечатлелась. А когда я ее расшифровала, то долго не могла прийти в себя: она словно про нас написана, особенно… – она вдруг замолкает.
– Что особенно?
– Ничего, так, к слову пришлось, – отмахивается Лена и, поставив на стол пустой стакан, принимается осыпать меня поцелуями.
Я отвечаю тем же, начав со лба, глаз, ушей, спускаюсь к плечам. Достигнув границы декольте, нащупываю сзади застежку. Руки Леночки тем временем освобождают меня от рубашки, и она прижимается ко мне грудью, нагая по пояс. Я расстегиваю пояс платья и, подхватив Леночку на руки, отношу ее к шкуре у камина.
– Дай хоть раздеться до конца, – шепчет Лена.
– Не дам! – так же шепотом отвечаю я.
Б. Ш. Окуджава
Просыпаюсь я довольно поздно. Лена, утомленная праздником и ночью любви, крепко спит, положив под голову свои перчатки. На ней осталась только бархатная ленточка с жемчужинами.
Я решаю не будить ее, потихоньку одеваюсь и иду к себе. Дома я выпиваю кофе и завтракаю. Посмотрев в сторону компьютера, решительно направляюсь к выходу. Не буду сегодня тревожить Саусверка, де Легара и прочих обитателей Лотарингии. Есть о чем поразмыслить и без них. Не часто выдается нам время, когда
