После командировочных посиделок летчик-испытатель Андрей Коршунов просыпается поутру не только в чужом номере, но и в чужом времени и даже… в чужом теле. На дворе 41-й, через месяц начнется война, а он теперь — летчик-истребитель Злобин, прибывший в Москву за новым назначением.
Авторы: Добряков Владимир Александрович, Калачев Александр
нам порой по нужде сбегать некогда бывает. Людито на столах лежат живые, помереть могут, а другие в очереди ждут, и всем больно до невозможности. Иваныч, – обращается он к санитару, – дайка я докурю, а сам посмотри, когда Ольга Ивановна с очередным закончит. Если скоро, скажи, что ее здесь командир дожидается, а если нет, не отвлекай, я сам ей скажу.
Санитар сует Гучкину папиросу в зубы и уходит.
– А что это вы так интересно курите?
– Руки должны быть чистыми. – Он выплевывает окурок и добавляет: – Идеально. Мы же ими в живом теле копаемся. После каждой операции моем и дезинфицируем.
– А, – догадываюсь я, – поэтому вы их так странно держите, словно сдаваться собрались.
– Или задушить коголибо, – смеется Гучкин. – А ты, старшой, что за интерес до Ольги Колышкиной имеешь? Если не секрет, конечно.
– Никакого секрета. Она – моя жена.
Гучкин сокрушенно качает головой.
– А вот вратьто не надо. Она же не замужем.
– Тебя как зовут?
– Константин Владимирович.
– Ты, Костя, хорошо сказал, что сейчас по нужде некогда сбегать. Ты в мирное время по сколько операций в день делал?
– Самое большее – две. Только к чему ты это?
– А к тому, что в мирное время я тоже делал по одному, самое большее по два вылета в день. А сейчас по пять, по шесть. Но мирноето время кончилось. Другой отсчет пошел. Если мы с ней не успели в загсе штамп поставить до 22 июня, то теперь это дело может несколько затянуться. Но для нас с ней это не имеет значения.
Гучкин хочет чтото сказать, но я его опережаю:
– Погоди, за нравственность ее можешь не переживать. За четыре дня до войны мы с ней получили от ее родителей благословение. Это она и сама тебе скажет, а ей не поверишь, у отца спроси.
Из дверей выходит санитар и докладывает:
– Ольга Ивановна уже зашивает. Через пару минут выйдет, – и добавляет, подмигнув: – Злая – жуть!
– С чего это? – спрашивает Гучкин. – А, она решила, что опять этот командир артдивизиона за своего наводчика ругаться приехал.
Гучкин грустно улыбается и поясняет:
– Пять дней назад к ней на стол попал наводчик из противотанкового дивизиона. Лично комдив его привез, сам ему первую помощь оказывал. Только вот ногу жгутом он зря перетянул да еще за весь день не ослабил его ни разу… Короче, гангрена у парня началась. Пришлось ногу ампутировать. Так тот майор уже три раза приезжал выяснять отношения. Напьется и приезжает. Два раза я ему морду бил, а последний раз предупредил, что, если он еще раз здесь появится, в штаб армии рапорт напишу.
– Сколько это будет продолжаться!? – слышу я злой, но до невозможности родной голос. – Константин Владимирович, дайте я сама с ним поговорю! Загубил, кретин, ногу парню и пытается вину на нас…
Ольга стремительно выходит на крыльцо, она в гневе, глаза мечут искры, а руки, которые она держит так же у плеч, ладонями вперед, готовы вцепиться комуто в горло. На ней такая же, некогда белая, а ныне забрызганная кровью униформа. Увидев меня, она столбенеет и лишается дара речи. Гучкин с любопытством смотрит на нее. Наконец Ольга приходит в себя.
– Андрей! – визжит она и, прыгнув с крыльца, повисает на мне.
– Ольга! – трагическим голосом кричит Гучкин. – Руки!
– Константин Владимирович! – кричат из операционной. – Раненый готов!
– Бегу! Ольга, десять минут!
Она оборачивается к нему.
– Я помню, Костя, – и снова припадает ко мне. Я даже не знаю, что сказать. Так долго ждать этой встречи и не знать, что сказать! Говорю первое, что приходит в голову:
– Почему только десять?
– Это норматив, – шепчет Ольга. – За это время санитары снимают раненого со стола, фельдшеры укладывают и готовят к операции другого, а мы можем передохнуть: покурить, попить, перекусить, в туалет сбегать…
– У нас перерывы побольше: от часа до двух.
– Как ты там?
– Воюю. Сережка тоже воюет, привет тебе от себя и от Веры передает.
– Да что это я ерунду всякую спрашиваю! Главное, что ты живой!
Ольга целует меня и снова прижимается к моей груди.
– Когда ты должен возвращаться?
– Первый вылет – в четыре тридцать. Я дождусь тебя.
– Не дождешься, милый. Раньше четырех мы сегодня не управимся.
– Так много работы?
– Видишь вон тот барак? Там раненые в два яруса лежат. Всех надо обработать.
Смотрю на длинный серый барак, и мне становится не по себе.
– А далеко ваш аэродром?
– Рядом. Километра два по этой дороге.
– Так это вы каждое утро спать мешаете, проноситесь над поселком с таким ревом.
– Теперь буду летать потише и другим скажу, чтобы не шумели. Ведь я не знал, что мы тебе отдыхать мешаем.
Ольга смеется:
– Ты все такой же.
– А почему я должен был
