Хроноагент. Гексалогия

измениться?
– Война всетаки…
– Как сказал сегодня мой техник: война войной, а регламент – по распорядку. Нам бы с тобой тоже регламент выработать. А то мы в противофазе. Я днем летаю, а ты ночью оперируешь.
– Не беда, Андрюша. Главное, мы оба живы, а два живых человека чтонибудь придумают, если очень захотят.
– Ольга Ивановна! – кричит ктото. – Раненый готов!
– Бегу!
Ольга чмокает меня на прощание и убегает.
– Я буду ждать! – кричу я ей вслед.
Она даже не оборачивается. Делать нечего, у каждого своя война. Присаживаюсь на крыльцо и закуриваю.
– Разрешите огоньку, товарищ старший лейтенант?
Рядом присаживается пожилой санитар. Он прикуривает самокрутку, затягивается пару раз и разглядывает мои петлицы и орден.
– Летчик?
Я киваю.
– Летчики к нам редко попадают, – вздыхает он, словно с сожалением. – Все больше пехота, артиллеристы да еще танкисты. Видно, у вас побезопаснее работа.
– Это как сказать, – усмехаюсь я. – Вопервых, нас всетаки поменьше, чем пехоты…
– Это верно, – соглашается санитар.
– А вовторых, если ранят легко, к вам не везут, своя санчасть есть, а если тяжело, тут уж гудеть вместе с машиной до самой земли, а тогда и оперировать не надо, ни один хирург не поможет.
– И это верно, – охотно соглашается санитар.
Мы какоето время молчим и курим. Санитар снова начинает разговор:
– Ольга Ивановна – девушка хорошая, самостоятельная. Главное, серьезная и добрая. Когда Виктор Степанович прямо у стола упал, она даже не ойкнула, а сразу перехватила операцию и все до конца доделала. Константин Владимирович все потом удивлялся. Он, говорит, обязательно бы растерялся. А она раненого зашила, а потом села на пол и разревелась. Я сам ей слезы и нос утирал.
– Вы давно вместе?
– Да с самого начала. Она к нам 20го числа приехала, а 22го все и началось.
– Досталось вам. Тяжело пришлось?
– И не спрашивайте… Такими добрыми словами вас, летунов, поминали, что и повторить неудобно. Но ведь от души! Почитай, от Кобрина до Бобруйска немцы над дорогой постоянно висели. Бомбят и стреляют, стреляют и бомбят. Десять минут едешь, полчаса в кювете лежишь. И все “лаптежники” да “мессеры”. За все время считаное число раз наших соколов только и видели. Да и то…
Санитар безнадежно машет рукой. Что мне ему сказать? Что в первый же день мы разбили армаду, шедшую на Могилев, Оршу и Минск? Что несколько дней, не просыхая, вели бои за коридор, по которому из окружения вышли две армии? Зачем ему это? Их несколько суток подряд долбили с воздуха, и никто не пришел им на помощь. У меня своя правда, у него – своя, и оба мы правы.
– Тебя как зовут, отец?
– Андрей Иванович.
– Тезки, значит. Я тебе, Андрей Иванович, вот что на это скажу. Тех, кто вашу дорогу должен был от немцев с воздуха прикрыть, в то время, может быть, и в живыхто не было уже. Приграничные аэродромы фашисты в первый же час раздолбили, а те, что уцелели, дрались один против десяти и тоже головы сложили. Так что “добрыми словами” вы покойников поминали.
– Да, – задумчиво говорит Андрей Иванович, – нехорошо получается. А как же это вышло, тезка, почему так получилось?
– Да все просто. Ударили они первыми, а кто первым начал, у того всегда преимущество. Но вот видишь, остановили их, пусть ненадолго, но остановили. Застряли они под Минском, а при ином раскладе могли бы уже и к Смоленску подходить.
– Говоришь, ненадолго остановили? Это что ж, и дальше отступать будем?
– Придется. Силы пока не равны. Слишком много мы потеряли в первые дни. Самолетов не хватает: мы по пять, по шесть вылетов в день делаем, еще и ночь прихватываем, а все одно не успеваем. Танков новых мало, а старые “БТ” против их “ТIV” не тянут. Противотанковой артиллерии не хватает. Вот они и прут, пользуются моментом.
– И долго мы еще так пятиться будем?
– Не знаю. Знаю одно: война кончится в Берлине.
– Верно говоришь. Не по зубам Гитлер кусок схватил, подавится и захрипит.
Наш разговор прерывает Ольга. Она присаживается рядом и кладет голову мне на плечо. Я обнимаю ее, но она отстраняется.
– Испачкаешься, Андрюша, я вся в крови.
Она принюхивается.
– Наодеколонился, а все равно бензином от тебя пахнет и порохом.
– От тебя тоже пахнет чемто непонятным.
– Кровью и карболкой.
– Войной от вас обоих пахнет, – поправляет Андрей Иванович.
Через несколько минут Ольгу снова зовут в операционную. Она опять чмокает меня и убегает.
– Молодец девочка, – говорит ей вслед Андрей Иванович, – работает без году неделя, а оперирует так, словно всю жизнь этим занималась. Константин Владимирович только диву дается.
– Чему это я диву даюсь? –