Хроноагент. Гексалогия

их десятками, огнём, залегли. Теперь длинными очередями стрелять уже не эффективно. Выбираю тех, кто пытается переползти или приподняться и режу их короткими очередями. Над прочими пули либо свистят в опасной близости, либо совсем рядом чмокают в землю. Хорошее испытание для нервов! Всего минута, и всякое движение прекращается. Для убедительности я продолжаю стегать залёгшую цепь очередями.
Представляю, каково им сейчас лежать под таким огнём. Лежат сейчас и, наверное, молятся ХристуСпасителю, Богородице и святым угодникам. А скорее всего, проклинают тот день и тот час, когда они взялись за оружие, чтобы отстоять свои сословные, да пропади они пропадом, привилегии. Одно дело, шагать за танком на кучку слабо вооруженных матросиков, и совсем другое: лежать, уткнувшись носом в землю, прислушиваться к свисту пуль, к их чмоканью об землю и думать при этом: «Не моя! И эта, слава Богу, не моя! Господи, сколько же ещё своейто ждать!? Пресвятая Богородица, когда же это кончится? Мама!»
– Танк! – кричит Григорий.
Неповоротливая махина, описывая широкую дугу, разворачивается в нашу сторону. Вот на этом развороте я его и сделаю. Танковые пулемёты уже нащупывают наш окоп. Но нам огонь прекращать нельзя, нельзя давать белякам передышки.
– Гриня! – командую я, – Берись за пулемёт, бей вдоль цепи короткими!
Сам я снимаю с пояса «муху» и, потянув за концы, привожу её в боевое положение. Откидывается рамка прицела, и я ловлю в неё тёмносерую ромбообразную тушу. Куда же его битьто? А, какая разница! Кумулятивная граната своё дело сделает, куда бы ни попала.
С такого расстояния промахнуться из гранатомёта невозможно. Грохочет выстрел, и между нашим окопом и танком вырастает и тут же тает в воздухе огненная черта. А на танке вспыхивает яркий букет взрыва. И тут же из многочисленных щелей наружу рвётся пламя. Огонь вышибает люки. Из танка валит густой черный дым. До слуха доносится непрерывный треск. Это рвутся пулемётные патроны.
Всё перекрывает громкий крик «Ура!» Матросы поднимаются в контратаку. Перехватываю пулемёт и длинной очередью прижимаю к земле зашевелившихся, было, белогвардейцев. Они снова затихают, но не надолго. Выбор у них не богатый. Останешься лежать: смерть неминуемая; вскочить и побежать, авось пронесёт. И они обращаются в бегство. Еще одной длинной очередью внушаю коекому из них, что это – неудачный выбор. Но уцелевшие бегут, не оборачиваясь и не отстреливаясь. Это уже паника.
– Ну, вот и всё, Гриня, – говорю я, – теперь можно и перекурить.
Достаю пачку сигарет и угощаю Григория. Он дивится сигарете с фильтром, но всётаки берёт её и прикуривает. Потом он поднимает опустевший стволфутляр от «мухи» и спрашивает:
– Чем это ты его так?
– Это, Гриня, называется противотанковый гранатомёт одноразового действия, – отвечаю я, затягиваясь, и предлагаю, – Пойдёмка за нашими на станцию. А то они там все трофеи расхватают, и нам ничего не достанется.
Григорий смеётся и вылезает из окопа. Я вешаю пулемёт на правое плечо стволом вперёд и быстрым шагом двигаюсь за бегущими к станции матросами. Когда мы туда приходим, там почти всё уже кончено. Только в здании станции и между вагонами ещё стучат редкие выстрелы. Два десятка обезоруженных офицеров стоят на перроне, подняв руки. Их охраняют четыре матроса.
– Где комиссар? – спрашиваю я их.
– Там, – машет один из них рукой вдоль эшелона, стоящего на первом пути.
Платонова я нахожу возле платформы, на которой закреплён самолёт без плоскостей. Вглядываюсь и узнаю «Сопвич Е.1», знаменитый «Кемел». Один из лучших истребителей Первой Мировой войны.
– А! Андрей! – обрадовано кричит Платонов, – Вот аэроплан, о котором я тебе говорил. Поможешь нам собрать его? Ты же лётчик.
Я ещё раз внимательно осматриваю истребитель:
– Собратьто нетрудно. Трудно будет его в воздух поднять. Даже не трудно, а просто невозможно.
– Это почему?
Я показываю на развороченный крупным осколком нос самолёта:
– Один из цилиндров срезан начисто. Вряд ли вы сможете найти мотор, и не думаю, что англичане согласятся вам его поставить. Так что, лучше его сжечь.
– Эх, Тарасенко! Как он неаккуратно! – сокрушается комиссар.
Я смотрю на две разбитые трёхдюймовки и мысленно преклоняюсь перед высоким мастерством рыжего комендора. Это же суметь надо: одиннадцатью снарядами два орудия подбить! Да ещё при том, что они тоже не молчали, а долбили по нему.
– Брось жадничать, Петрович! – говорю я, – Какие у вас потери?
– Трое убитых и восемь раненых.
– Во! С такими потерями станцию взять, захватить орудие и три пулемёта, взять два десятка пленных! А ты ещё об аэроплане разбитом сокрушаешься