После командировочных посиделок летчик-испытатель Андрей Коршунов просыпается поутру не только в чужом номере, но и в чужом времени и даже… в чужом теле. На дворе 41-й, через месяц начнется война, а он теперь — летчик-истребитель Злобин, прибывший в Москву за новым назначением.
Авторы: Добряков Владимир Александрович, Калачев Александр
отрицающих Святую Троицу, но и активный проповедник этого учения. Своих взглядов граф не отрицал, но упорно не желал говорить, кого в Генуе он успел посвятить в своё учение. Здесь всё было ясно. Я благословил собравшихся и, выйдя на площадку, указал на камеру номер 13.
Там работа шла полным ходом. Писарь быстро записывал. Монах, со скучающим видом опершись щекой на ладонь, наблюдал за работой «помощника». А тот методично, с оттяжкой стегал длинной, гибкой лозой по пухлой заднице подростка лет девятидесяти, пристёгнутого к «топчану». После каждого удара подросток взвизгивал, дёргался всем телом и начинал быстро чтото говорить, перемежая слова рыданиями. Как только он умолкал, монах кивал, лоза вновь несколько раз побуждала красноречие; на заднице, ногах или пояснице появлялись новые лиловые рубцы, а мальчишка сначала визжал, потом, всхлипывая, продолжал давать показания. «Помощник» тем временем проверял гибкость лозы и, если не был ей удовлетворён, погружал её в бочку с водой и брал оттуда запасную.
Нам объяснили, что этот мальчишка – член одной из групповых семей, организованных Антонио д’Алонсо. Он сильно напуган и охотно даёт показания на других. Но как только речь заходит о нём самом, он, ну, стесняется, что ли. Вот и приходится побуждать его таким простым, но эффективным образом. И пусть скажет спасибо, от отца ему сильнее бы досталось.
Я благословил и эту компанию и, решив, что насмотрелся достаточно, направился к камере номер 12.
– Кого желаете допросить первым, ваше высокопреосвященство? – осведомился Кастро.
– Всё равно. Давайте в том порядке, как они идут в списке. Но прежде пришлите мне сюда писаря с их делами.
Стражник отпер дверь камеры и зажег свечи в двух канделябрах. Камера ничем не отличалась от тех, где мы только что побывали. Та же бочка с водой у входа, тот же «топчан», цепи и блок в потолке. Тот же очаг, жаровня, железное кресло. И разложенные в идеальном порядке «инструменты убеждения». Хорошо, пся крев, оснащен замок святого Себастьяна.
– Вы уверены, ваше высокопреосвященство, что вам не потребуются помощники? – проскрипел Кастро.
– Я же сказал, что мне никто не нужен, кроме писаря. Пришлите его, а за ним и подследственных, по очереди. И прикажите затопить очаг, здесь сыро.
Стражник затопил очаг, и я остался один. Минут десять я внимательно изучал пыточный арсенал. Пся крев! Трудно было представить человека, способного о чемто умолчать или чтото отрицать, если к нему поочерёдно применить все эти приспособления. Плети и кнуты всех калибров; иглы, самой замысловатой формы, крючья, свёрла, клейма, всевозможные тиски, воронки с длинными гибкими хоботками, пачка тесных перчаток из грубой кожи и много чего другого.
Мои созерцания прервало появление писаря. Он положил на стол четыре папки с делами подследственных и почтительно преклонил колени. Я внимательно посмотрел на него. Это был юноша, почти мальчик в традиционной одежде послушника ордена святого Себастьяна. Желтый атлас плотно обтягивал ладную юношескую фигуру. Курточка, чулки, сапожки – всё было в обтяжку. На руках – перчатки из желтого шелка, голову обтягивал атласный капюшон. Открыто только лицо. Большие карие глаза смотрели на меня настороженно, даже с испугом.
– Встань, сын мой. Как тебя зовут?
– Лючиано дель Фасо, ваше высокопреосвященство.
– Садись на своё место, Лючиано. Нам предстоит трудная работа. Ты знаешь, кто я?
– Нет, ваше высокопреосвященство.
– Не лги, сын мой. Ложь – страшный грех. Я полагаю, весь ваш замок уже третий день стоит на ушах в ожидании приезда с инспекцией кардинала Марчелло. И уж наверняка епископ Кастро приказал тебе тщательно запоминать всё, о чем я буду говорить с еретиками, и незамедлительно передать ему слово в слово. Думаю, что ты не только хорошо пишешь, но и обладаешь незаурядной памятью, и епископ не случайно послал ко мне именно тебя. Ведь верно?
– Уверяю вас, ваше высокопреосвященство, – испуганно пролепетал мальчик, – Его преподобие ни о чем таком и словом не обмолвился!
– Опять ложь, сын мой, – сухо сказал я, – Но я прощаю тебе её, ибо она продиктована страхом, который внушает тебе епископ Кастро. Но, должен тебя заверить, тебе не стоит опасаться его больше, чем меня. Запомни, сын мой. Ты будешь записывать в протокол только то, что прозвучит после того, как я левой рукой коснусь виска. А после того, как я коснусь брови, ты не только не должен ничего записывать, но и боже тебя избави запомнить хотя бы одно слово! Ну, а если хоть одно из этих слов дойдёт до ушей епископа Кастро…
Я улыбнулся. Улыбка кардинала Марчелло вгоняла в холодный пот и нервную дрожь даже королей и герцогов. Мальчишка чуть не лишился чувств. Но тут я
