После командировочных посиделок летчик-испытатель Андрей Коршунов просыпается поутру не только в чужом номере, но и в чужом времени и даже… в чужом теле. На дворе 41-й, через месяц начнется война, а он теперь — летчик-истребитель Злобин, прибывший в Москву за новым назначением.
Авторы: Добряков Владимир Александрович, Калачев Александр
ему второе дыхание, творит в небе чудеса. Его атаки стремительны, точны и страшны по своей результативности. Редкий случай, когда он с первого же захода не сбивает немецкий самолет. Второй заход делать, как правило, уже не надо. Если противник не имеет тройного превосходства, то второй атаки он не дожидается.
Счет комэска растет. К концу сентября на его счету уже тридцать семь сбитых немцев. Добавляю к своему счету и я пару.
28 сентября Сергей, вернувшись из разведки, приносит тревожную весть: на нашем аэродроме, под Копысью, обосновались “Нибелунги”.
Волков приказывает:
– С завтрашнего дня возобновляем попарное дежурство при посадке. Тактику этих хулиганов вы знаете.
Через два дня, 1 октября, эскадрилья возвращается с задания. Волков в этом вылете довел свой счет до тридцати девяти.
Сергей говорит ему по радио:
– Смотри, комэск, Геринг за твою голову премию назначит.
– Денег у него не хватит, – смеется Волков.
Сегодня при посадке дежурит он сам с ведомым. Мы заходим на посадку, а Волков закладывает круг над аэродромом. Он начинает строить заход на посадку, только убедившись, что мы все уже благополучно сели.
Вот они с ведомым уже выпустили шасси и начинают “притирать” машины к земле, как вдруг в гул их моторов вплетается новый звук. Так звенит на высоких оборотах мотор “мессера”. Мы не успеваем сообразить, в чем дело, как гремят пушечные очереди, и “Як” Волкова валится на левое крыло. Он выравнивается, проваливается вниз и, ударившись шасси о землю, подпрыгнув пару раз, катится по полосе. Над аэродромом проносятся две быстрые тени.
Ведомый комэска. Рустам Мараджабов, выпрыгивает на ходу из горящей машины, которую он умудрился посадить.
Его “Як” укатывается в конец полосы и там взрывается. “Як” Волкова стоит, развернувшись поперек полосы, кабина не открывается. Переглянувшись, мы все бросаемся к нему. Мы еще не добежали до самолета, как над нами низко, с торжествующим ревом, проходят два “мессера” с золотыми коронами на хвостах.
Но нам уже не до них. В правом борту “Яка” – ужасные пробоины. Открываем фонарь. Вся кабина залита кровью. Волков лежит лицом на приборной доске, упершись лбом в бронестекло. Быстро отстегиваем ремни и осторожно вынимаем из кабины окровавленное тело. Весь правый бок разворочен, руки практически нет. Машину он выравнивал и сажал левой. Пока мы возимся, подбегают санитары с носилками и командир полка.
– Живой?
– Вроде живой, – отвечаю я, – дышит.
– На машину и в Краснове! Мухой! – кричит Лосев санитарам.
– Я с ним поеду, товарищ полковник.
– Давай, Андрей, ты их там всех знаешь, проследи, чтобы прямо с колес – на стол.
– Только бы живым довезти, у Гучкина – руки золотые.
– Я его лично спиртом по уши залью, если Володю спасет. Давай, Андрей, давай! Только не задерживайся там. В двенадцать – вылет, а эскадрилью вести некому.
Через пару минут наша “санитарка” на предельной скорости мчится в сторону Краснова. Я смотрю на бледное лицо Волкова, и меня не оставляет впечатление, что жизнь стремительно вытекает из этого сильного замечательного человека. Только бы довезти!
Словно навстречу нам на крыльцо школы выходит Ольга в своей окровавленной хирургической униформе.
– Оля! Быстрее, помогите, Волкова ранило!
– Володю? Где он? Куда ранило?
Санитары выносят из машины Волкова, и Ольга наклоняется над ним.
– О господи! И он еще жив?
Она хватает его за левую руку, нащупывая пульс, а сама кричит:
– Андрей Иванович! Срочно готовь резервный стол и кровь! Крови побольше!
Она поворачивается к санитарам.
– Несите его, бегом!
Она поворачивается ко мне, на глазах у нее слезы.
– Андрюша! Да что же они с вами делают?
– Оля! Не надо, успокойся, вытри слезы. Иди работай, спасайте его!
– Чем это его так?
– Снарядом. Прямо в кабине разорвался.
– Ой, мамоньки! Как же он долетел?
– Его над самой землей, при посадке подстрелили, сволочи.
– Ладно, Андрюша, я бегу. Начну я, а Костя освободится – поможет. Тут работы! Сделаем все, что сможем.
Ольга убегает, а я присаживаюсь на подножку машины и закуриваю, дожидаясь наших санитаров. Ловлю себя на том, что у меня дрожат руки и ломаются спички.
Вернувшись на аэродром, первым делом захожу в штабную землянку.
– Ну, как с ним? – с тревогой в голосе спрашивает Лосев.
– Довезли живого. Сейчас его Ольга Колышкина оперирует. Сказала, как Гучкин освободится, тоже им займется.
– Как думаешь, спасут? – с надеждой спрашивает Жучков.
– Не знаю, – качаю я головой. – Я понял, что он слишком плох. Ольга даже испугалась, когда его увидела. А уж онато насмотрелась
