Хроноагент. Гексалогия

дальше.
Как там уходил от меня штандартенфюрер Кребс? Немцы, наверное, рты разинули, когда я, резко взмыв вверх, с переворотом, в обратной петле, пошел на нижнюю пару. Те даже не успевают среагировать, как моя очередь прошивает кабину и центроплан ведущего “мессера”. Но миг моего торжества длится очень недолго. Дробно стучат пули по бронеспинке, вдребезги разлетается приборная доска, я резко ухожу влево… Ошибся! Надо было вправо… Поздно! “Як” резко вздрагивает. Изпод капота выбивается и тут же пропадает пламя.
По изменившемуся звуку мотора понимаю: разбит радиатор. Это конец. Минутадругая, и перегревшийся мотор заклинит. А может, и загорится. Это уж как повезет.
А немцы, поняв, что “Як” смертельно ранен, ликуют и теряют всякую осторожность. Верхняя пара “Нибелунгов” нависает в пятидесяти метрах надо мной. Ну, гады! Рано радуетесь, я жив еще! Три снаряда входят в брюхо ведущему “мессеру” и рвутся там, все калеча и круша. Но и я отлетался.
В надсадный звук перегретого мотора вплетается скрежет и стук, изпод капота валит дым. А вот пожар мне не нужен. Быстро перекрываю подачу бензина, и наступает относительная тишина. “Мессеры”то не ушли. Им очень хочется видеть, как загорится мой “Як”, как врежется он в землю. Они по очереди заходят на меня и расстреливают, как конус на полигоне. Но мой “Як”, хоть и без мотора, попрежнему выручает меня. Управление в порядке. Я маневрирую, сбиваю им прицел, как могу. Но снаряды и пули хоть и не все, но настигают меня, терзают подбитую машину.
Но у меня уже появилась еще одна проблема. До земли рукой подать. Выбрасываться нельзя – расстреляют. Надо садиться. Но куда? Подо мной линии траншей, воронки и еще черт знает что. Кажется, впереди, слева, относительно ровный участок. Доворачиваю туда. “Мессеры” клюют меня еще по разу и отваливают. Куда это они?
А, понятно. Я – над нашим передним краем. С земли бьют по “мессерам” зенитные орудия и пулеметы. А у меня теперь задача простая: не разбиться при посадке. Шасси не выпускаются. Это даже к лучшему. Хуже нет, чем скапотировать при пробеге. А ямы там вполне могут оказаться. Буду садиться на брюхо.
Планирую между первой и второй линиями траншей.
Только бы не сесть на минное поле.
Мне “повезло”. На мины я не попал, но неуправляемый “Як” потащило прямо на единственный торчащий посреди ровного и гладкого поля валун. Вмажусь в него – конец.
Удар! Земля встает дыбом. Успеваю сказать: “Мама!”, и мой “Як”, не перейдя верхнюю точку, с грохотом падает назад, на брюхо. Перевернуться ему уже не хватило скорости, совсем немного не хватило.
Мертвая тишина. Аж в ушах звенит.
С минуту или две сижу неподвижно. Никак не могу поверить, что все кончилось и я остался жив. Все тело гудит. Болят плечи и поясница. До меня доходит, что я застыл в том положении, в которое меня бросил рывок вперед, когда “Як” врезался в валун.
Выпрямляюсь и расстегиваю ремни. Пытаюсь открыть фонарь. Его заклинило. Достаю пистолет и рукояткой бью по направляющим. С большим трудом сдвигаю фонарь до половины и протискиваюсь в щель. Мешает парашют, и я его отстегиваю. На земле он мне не нужен.
– Давай, давай, фашист, вылезай! – слышу я. – Только пистолетто брось на землю! Хенде хох, Геринг!
У разбитого “Яка” стоит молодой солдат и держит меня на прицеле автомата.
– Я тебе, сопляк, мать твою, в простодушии дышлом крещеную, покажу Геринга! Дай только вылезу, уши надеру!
– Отставить, Жилин! Опусти автомат и помоги выбраться летуну. Свой это.
Изза самолета выходит сержант с еще одним солдатом. Они помогают мне вылезти из покореженной машины.
Едва я ступаю на землю, как ноги у меня подкашиваются. Сержант подхватывает меня.
– Ранен, летун?
– Да вроде нет. Просто тряхнуло здорово. Все кости болят.
– Давай, браток, поможем тебе дойти.
– Погоди, сержант. “Яку” последний долг отдать надо.
Волоча ноги, обхожу искореженную машину. То, что от нее осталось, назвать самолетом можно, только обладая буйной фантазией. Хвоста нет, левой плоскости тоже. Правая закручена в штопор, капот разворочен. Неудивительно, что боец принял меня за немца. Поди разбери, что это за самолет.
Эх, “Як” мой, “Як”! Сколько раз мы с тобой побеждали в небе и выручали друг друга! И сейчас ты спас меня в последний раз, ценой своей жизни.
Прижимаюсь лбом к еще горячему капоту.
– Хорошо ты дрался, дружище, – говорю я, и мне кажется, что “Як” слышит меня и отвечает. Или это потрескивают остывающие детали раскаленного мотора?
Подхожу к бензобаку и открываю сливной кран. Весело журчит струйка бензина.
– Прощай, солдат. И прости, если сможешь, – говорю отойдя на несколько шагов, бросаю в лужу бензина горящую спичку.