Хроноагент. Гексалогия

где я познакомился с Ольгой.
– Вот это встреча! – восхищается Константин. – Славяне! Вы даже не представляете, кого нам с неба занесло. У нас в гостях – заслуженный артист Военновоздушных сил старший лейтенант Андрей Злобин!
– Гвардии капитан, – поправляет его Ненашев.
– Прошу прощения, но это сути не меняет. Женя, – обращается Константин к одному из командиров, – я в твоей роте гитару видел. Она жива?
– Жива.
– Все, славяне! За нами – выпивка и закуска, а за авиацией – звуковое оформление. Вечер у нас получится – на всю жизнь запомните. Ручаюсь!
– Многообещающее заявление, – усмехается Ненашев.
Пока он с командирами решает вопрос об “организации” вечера, мы с Лавровым рассказываем друг другу об общих знакомых. Весть о героической гибели Ивана Тимофеевича буквально потрясла его. Зато несказанно обрадовали его мой рассказы о Сергее. “Он всегда был мировой парень!” Особенно Константина удивляет то, что Ольга стала моей женой.
– Это просто потому, что ты – со стороны. Мыто все знали, что Ольга – неприступная красавица. А после Женьки к ней вообще боялись подходить. Ты ведь понял, о чем я?
Внезапно он мрачнеет.
– А ведь я его недавно видел.
– Кого?
– Женьку Седельникова. Он сейчас в особом отделе армии. Контрразведка или чтото в этом роде. Как бы он не узнал про вас с Ольгой, напакостить может здорово.
– Ерунда. Сейчас не 38й год. Сейчас война. На фронтового летчика дело не заведешь, а Ольгу он вряд ли обижать станет.
– Как сказать. Это такая категория людей, что им на все наплевать, даже на свою любовь, хоть и бывшую.
– Хорош, мужики! – прерывает нас комбат. – Соловья баснями не кормят. Прошу к столу.
На столе уже стоит солидная бутыль самогона и немудреная, но обильная фронтовая закуска. При виде ее во мне сразу просыпается острое чувство голода. Умял бы все, что на столе, в одни ворота.
В блиндаже довольно тепло, я снимаю меховую куртку и расстегиваю “молнию” комбеза. На свет божий являются мои регалии. Комбат удивленно свистит:
– Вот это, я понимаю, иконостас!
– Это ты “боевиков” уже на фронте получил? – спрашивает Константин. – В мае, я помню, у вас с Сергеем по Звезде только было.
– Где же еще. Кстати, у Сергея – такой же набор.
– Ну, вы даете! Если не секрет, сколько немцев уговорил, что летать больше не стоит?
– Скромничать не буду, сегодня был двадцать седьмой.
– Ну, славяне! У нас в гостях не просто гвардеец. У нас в гостях гвардейский ас! А Серега как?
– У него тоже за двадцать.
– Вот за это и выпьем! – говорит Ненашев, протягивая мне кружку. – За крылатую гвардию, за красных соколов! Дай им бог и дальше так же крушить этих стервятников!
Ядреный самогон обжигает глотку. Крякнув и закусив кващеной капустой, я показываю Ненашеву, чтобы он разбил по второй.
– Где вы берете такое забористое зелье?
– На дивизионном складе гэсээмщик его гонит. Только никто не может понять из чего. Злые языки утверждают, что из солярки и автола, но тем не менее пьют. Продукт, сам видишь, получается неплохой.
– Что верно, то верно. Как говорит мой знакомый хирург, до мочевого пузыря пробирает. Теперь – мой тост. Пью за вас, за пехоту. Сколько бы ни было самолетов, танков и артиллерии, все одно: без пехоты воевать способа еще не изобрели, да и вряд ли изобретут когданибудь. Вся тяжесть войны на чьих плечах? Пехоты! Самые большие потери где? В пехоте! Что бы ни говорили о войне моторов, человек с ружьем – главная фигура в бою! И мы, все остальные, просто ваши помощники. За вас, славяне!
Кружки опустошаются, мы закусываем, а из дальнего угла раздается голос:
– Что так, то так. Наша служба – самая тяжелая. Завидую я летчикам! Легкая у них война. Аэродромы – в тылу. Слетал, сел, заправился и живи в свое удовольствие. А здесь и бомбят, и обстреливают, и танками утюжат… Утром никогда не скажешь наверняка, доживешь до вечера или нет.
– Дурак ты, Скворцов! – не оборачиваясь, говорит комбат. – Хоть и лейтенант, а дурак! Я бы на месте гвардии капитана дал тебе сейчас по морде. Ты такую глупость сейчас выронил, что даже сам не подозреваешь. Легкая война! Как ты язык не сломал? Легкая война знаешь у кого? У интенданта, в глубоком тылу. Вот он рассказывал про девушку из госпиталя. Она не стреляет, и по ней не стреляют. Скажешь у нее война тоже легкая? А по двенадцатьчетырнадцать часов от операционного стола не отходить, когда даже по нужде сбегать некогда! Ты бы поменялся с ней? Боюсь, что через пару дней от такой легкой войны ты ноги протянешь. У каждого своя война, и у каждого она тяжелая. Ты вот зарылся в землю, и сам черт тебе не брат. Попробуй возьми тебя. А он, – комбат кивает на меня, – на его самолетик смотреть страшно: фанера,